Хидэмити несколько увлекся, и от его внимания ускользнуло, что у старшего брата на висках и на лбу набухли синие жилы. Мунэмити отвернулся от брата. На белом прозрачном щите раздвижного окна гостиной чуть заметно отражался его профиль. Наступило молчание. Казалось, комната внезапно опустела. В минуты раздражения Мунэмити становился вдруг совершенно неприступным, беспощадным и угрюмо замолкал; бывало даже, что растерявшийся собеседник посреди разговора вставал и, поспешно откланявшись, ретировался. Однако, когда Хидэмити, почувствовав себя неловко, взял стоявшую перед ним голубую, тонкого фарфора чашку с чаем, а затем снова поставил ее на красный лакированный подносик, Мунэмити повернулся к брату; ему хотелось еще кое о чем спросить его.
— А Коноэ совершенно не имел намерения начинать войну?
— Этого нельзя утверждать.
Хидэмити не только успокоился, увидя, что к брату вернулось хорошее расположение духа, но даже заважничал; он уже почуял, что Мунэмити одолевает’ любопытство и нетерпение, какое бывает у ребенка, желающего дослушать сказку. Хидэмити пришлось в общих чертах передать ему неизвестные широкой публике конфиденциальные разговоры по поводу мероприятий Коноэ в отношении Америки. Хотя в конечном счете Коноэ был сброшен военной верхушкой за трусость, но то, что он готов был и к миру и к войне, видно хотя бы по заранее построенным небольшим подводным лодкам с особыми приспособлениями, которые и были использованы при нападении на Пирл-Харбор. Еще более веским доказательством могли служить заранее отпечатанные боны, предназначенные для распространения в английских и голландских владениях сразу же после высадки японских войск, военные операции там предполагалось развернуть одновременно с началом войны с Америкой. Удовлетворяя в какой-то степени любопытство брата, Хидэмити намерен был все же воздержаться от сообщения ему таких конкретных сведений, опасаясь, что Мунэмити заставит его писать, а не говорить вслух. Однако осторожный старик изменил в этот день своей привычке. Вытянув длинную шею, он напряженно слушал, даже перестав подбадривать рассказчика кивками. Потом он досадливо прищелкнул языком, и его лицо, освещенное сбоку косыми лучами солнца, светившего прямо в окна, вновь приняло спокойное, но грустное выражение.
— Ну как же тут не сказать, что наш дедушка был действительно великим человеком!
Мунэмити почитал и любил своего деда Эдзима и гордился этим первым министром сёгуна, проявившим столько мудрости в критические для сёгуната времена, смело выбравшим политику мирных связей с иностранцами вместо политики изоляции и войны и поплатившимся за это смертью от руки убийц у Вишневых ворот. Всякий раз как сомэйский отшельник сталкивался с проблемами, несколько схожими с этими давними событиями, он вспоминал своего предка.
— Что можно сделать, если не обладать решительностью нашего деда?—сказал он.— Взять хотя бы того же Коноэ. Если Коноэ действительно хотел избежать войны, он должен был отстаивать это решение хотя бы ценою жизни своей.
— Да, но чтобы отстаивать свою идею, не останавливаясь перед угрозой смерти, для этого нужно быть таким же мужественным человеком, как наш дед.
— А для чинуши это непосильный подвиг, верно?— добавил Мунэмити, выставив вперед подбородок, и раскатисто засмеялся, довольный ответом брата. Он смеялся редко, но, случалось, разражался неприлично громким смехом, какой можно себе позволить только в собственном доме.. И сейчас этот резкий громкий смех слышен был во всех комнатах и, казалось, проникал во все уголки дома. Наконец Мунэмити умолк, и на лице его появилось выражение, какое бывает у деревенского мальчишки, который, крикнув, прислушивается к эху в горах.
— История — любопытная штука,— сказал он.
— Я вам просто завидую: вы во всем умеете находить для себя интерес именно как историк.
— Да нет, совсем не то. Мы сейчас затеваем крупную игру с той самой Америкой, которая своими черными кораблями заставила нашего деда открыть для нее доступ в Японию. С того дня не прошло еще и столетия.
Младшему брату хотелось возразить, что с этой точки зрения война с Америкой является доказательством величайшего роста и развития Японии, а японо-американское соперничество столь же неизбежно, как сама судьба. Но тут он закашлялся и умолк, а Мунэмити с уверенностью историка заявил необычайно для него строгим назидательным тоном: