Мунэмити сам надел таби, не дав Томи помочь ему. Хотя таби и были изготовлены ее руками, но теперь это уже была обувь, предназначенная для сцены, и актер-любитель придерживался строгого канона, не разрешавшего женщинам прикасаться к предметам театрального реквизита. Замшевые таби сидели на ногах как влитые. Такой эластичности нельзя было требовать ни от хлопчатобумажной ткани, ни от шелка, а эта замша была эластична, как живая кожа. Легкий желтоватый оттенок замши был красивее, чем холодная белизна ткани, и, казалось, излучал тепло.
— Прекрасно! В них вполне можно танцевать,— с довольной улыбкой проговорил Мунэмити и, поднявшись, посмотрел на свои ноги. Затем он собственноручно снял таби и отдал их Томи завернуть.— Ну, в этом году все обошлось, теперь можно будет и заключительный спектакль сыграть. А вот что ждет нас в будущем году — неизвестно.
— О таби можете больше не беспокоиться. Я целиком беру их на себя.
— Да, но когда трагедией станет сама жизнь, будет не до трагедий на сцене.
Томи своими глазками, напоминающими формой косточки хурмы, пристально посмотрела сбоку в лицо Мунэмити, но не произнесла вслух того, что выражал ее взгляд.
— Ад, который может наступить на земле, будет пострашнее, чем на том свете. Не знаю, перевоплотимся ли мы в скотов или в голодных чертей, но несомненно одно: постепенно мы движемся к преисподней. Что поделаешь! Ужасов ада устрашились и бодисатвы и сам Будда. А ведь они лишь мельком взглянули на преисподнюю. Зато мы теперь не только все это увидим, но и на собственной шкуре испытаем. Если налетят бомбардировщики, мы увидим такое пламя, такое море пламени, по сравнению с которым геена огненная — жалкий костер.
— Неужели американские самолеты могут долететь до Токио?
— Если японские самолеты к американцам долетают, то и американские когда-нибудь долетят до нас.
— Из такой дали?—Томи широко раскрыла глаза — не столько от испуга, сколько от изумления.
«Из такой дали?» Опьяненные победами рядовые японцы и не помышляли, что случившееся в Пирл-Харборе может произойти и у их берегов. При этом больше, чем на боевые качества своей армии и флота, они полагались на беспредельную протяженность Тихого океана, отделявшего их от Америки. Представления Томи о расстоянии были самыми наивными. Она знала, что Америка далеко, но как далеко — этого она не представляла. Достоверные ее знания сводились к тому, что Америка намного дальше Китая, и, возможно, она даже не сумела бы ответить, в восточном или западном полушарии находится эта страна. Впрочем, невежественность Томи, окончившей всего лишь начальную школу, не вредила ей в глазах Мунэмити и даже придавала особую прелесть, как бы оттеняя ее природный ум. И если бы, например, Томи заявила, что Америка расположена на Северном полюсе, то и тогда бы он, вероятно, только весело расхохотался. Надо, однако, сказать, что хоть Томи и не знала, где находится Америка, но она на своем веку о многом наслышалась и была вроде тех воробьев, которые жили под крышей Кангакуина, древней школы в Киото, и, по преданию, знали историю не хуже самих студентов. Если в строго размеренной жизни Мунэмити театр Но был тем солнцем, вокруг которого все вращалось, то для Томи таким солнцем был сам Мунэмити, а она была луной, которая благодаря ему двигалась и в его свете жила, а все, что не вращалось вокруг ее светила, совершенно ее не занимало. Темы их разговоров не выходили за пределы их собственного мира, где существовали только они двое; их суждения и оценки отличались от суждений и оценок окружающего общества, являвшегося для них миром внешним и посторонним. И, например, то, что Томи отлично сшила замшевые таби, радовало Мунэмити гораздо больше, чем радовали всю страну военные успехи в Пирл-Харборе. Необычайно было лишь то, что таби послужили поводом для разговора о войне. Война тоже лежала вне орбиты жизни Мунэмити, и они с Томи о войне почти никогда не говорили. Отступление от правила было вызвано визитом Хидэмити. Томи привыкла к тому, что Мунэмити любит в шутку ее попугать. Он пугал ее, например, разговорами о перевоплощениях, ожидающих человека после смерти, или рассказами о привидениях, блуждающих в башнях его родового замка; и она знала, что так он маскирует свою привязанность к ней. Кстати, нельзя сказать, чтобы Томи совсем уж не верила в привидения, но сегодня речи Мунэмити звучали так странно. В душу Томи невольно запала тревога — на этот раз он, кажется, не просто пугает ее.