Марико повернулась лицом к стене. Сбоку на подушке, примятой ее хорошенькой головкой, лежал альбом, принесенный Тацуэ. Не поднимая его, Марико придвинулась виском к самому его краю и, прищурив свои серо-голубые глаза, казавшиеся при ярком свете полуденного солнца еще более светлыми, стала пристально всматриваться в напечатанный на обложке автопортрет Сезанна, выполненный в светло-коричневых и ярко-розовых тонах. И вдруг из ее глаз покатились крупные слезы. Точно капли талого воска, стекающие вдоль подсвечника, они сбегали по ее носику и падали на розовые щеки Сезанна. Дома, на улице Нагатамати, в шкатулке у нее хранилась единственная уцелевшая фотография отца и матери. И сейчас она вспомнила о ней. Каждый раз, когда Мацуко спрашивала, не нужно ли ей чего, не принести ли ей еще что-нибудь из дому, ей очень хотелось попросить эту фотографию, но она почему-то не решалась.
«Почему, почему я не могу попросить ее?»—тоскливо бормотала Марико. Какая она нехорошая! Тетушка так добра к ней, а вот она не хочет честно высказать ей свое желание... Прошло несколько минут. Марико почувствовала себя очень усталой. Ее всегда утомляли посетители, особенно в те дни, когда с ними являлась тетушка.
Влажные от слез ресницы сомкнулись, Марико несколько раз горестно вздохнула и забылась в беспокойном сне.
Глава пятая. Каруидзава
Это немецкий рассказ. У одного аптекаря каждое лето в банки с сиропом заползали муравьи. Вы знаете, что такое сироп? Это густой сладкий отвар из ягодного или фруктового сока или из сока каких-либо растений. Аптекарь долго не мог понять, откуда берутся муравьи, и не знал, как от них отделаться. Тогда он решил установить, по какой дороге они к нему приползают. Он стал следить за насекомыми и наконец выяснил, что муравейник находится за городом на расстоянии шести километров от его аптеки, как раз на таком расстоянии, как отсюда до вершины этой горы.
Юный виконт Ато с жадным детским любопытством слушал рассказ учителя. Пухлые губки мальчика вытянулись вперед, глаза блестели, ноздри слегка раздувались. Сёдзо и его ученик сидели на террасе загородной виллы виконтов Ато в Каруидзава.
Была середина августа. Уже перевалило за полдень. Косые лучи солнца, не такие знойные, как в разгаре лета, проникали сквозь густую листву дикого винограда, сплетавшуюся над террасой зеленым шатром. Солнечные блики падали на плечи учителя и ученика, на столик, за которым они сидели друг против друга, на раскрытую книгу в красном переплете, которую держал в руках Сёдзо. Это была немецкая книга для детей — рассказы о жизни животных. Тадафуми — так звали маленького виконта — был в том возрасте, когда мальчики начинают живо интересоваться разного рода научными сведениями. Во всяком случае слушать такие рассказы ему нравилось гораздо больше, чем зубрить английские слова или заучивать стихи. Поэтому с тех пор, как они приехали в Каруидзава, мальчик все свободное от уроков время охотно проводил в обществе домашнего учителя.
— Выходит, что муравьи отыскивали дорогу домой за шесть километров?
— Да.
— Какая же у них хорошая память!
— Хорошая.
— А у кого память лучше — у муравья или у слона? — спросил мальчик.— Я слышал, что выпущенный на волю слон и через пятнадцать лет помнит то, чему его обучили в цирке...
Увлекшись разговором с учителем, мальчик, сам того не замечая, упорно , но тщетно пытался содрать тонкую, словно бумага, белую бересту с жердочек, из которых сколочен был квадратный столик и остальная садовая мебель, стоявшая на террасе.
— Д-да... На этот вопрос, пожалуй, трудно ответить,— рассмеялся Сёдзо, откидываясь на спинку стула.
Посвежевший, с ровным золотистым загаром на лице и задорно блестевшими глазами, в сером свитере, плотно облегавшем его стройную фигуру, он был сейчас похож на старшего товарища своего ученика. «До чего ж удивительно и оригинально детское мышление! Не успел он услышать про муравья, как тут же сопоставил его со слоном»,— думал про себя Сёдзо, с улыбкой поглядывая на своего питомца. На даче в дни летних каникул между Сёдзо и этим отпрыском аристократического рода установились отношения более непринужденные, чем в городе. Ни учитель, ни ученик уже не испытывали неловкости, какую оба чувствовали весной, на первых порах, и которой с самого начала так опасался Сёдзо. Сейчас они уже были крепко связаны взаимной симпатией и дружбой.