Однако Кидзу воздержался от дальнейших рассуждений по поводу Тодзё и Таруми. Даже во хмелю он не забывал, что перед ним не один Сёдзо. Не забыл он и о том, что в четыре часа за ним должна прийти машина. Стрелка стенных часов уже приближалась к четырем. Взглянув на пожелтевший от времени и приобретший цвет слоновой кости широкий круг циферблата под стеклом, Кидзу сладко зевнул.
— Как бы шофер не забыл про меня...
— Ничего, подожди еще минут пять.
— Минут пять? Хм! Пять минут можно подождать. Правда ведь, Марико-сан? Три минуты — это вообще не время. А вот через десять-пятнадцать, минут начинаешь нервничать. Особенно когда назначаешь свидание. Впрочем, по этой части у вас, наверно, тоже опыт есть...
— Мелешь какую-то ерунду, а уже три минуты прошло.
— Три? Ладно. Две минуты у меня есть еще. Марико-сан, кстати, я вам признаюсь: будь я женщина, я бы вам Канно не уступил. Я его люблю. Хороший парень! А все-таки немножко дурак и мямля и все хорохорится. Что-то из себя корчит и этим только вредит себе. Его нельзя слишком баловать. Его нужно не только любить, но изредка задавать ему трепку, приводить в чувство.
— Слушай, перестань! И так все понятно.
— Я ведь не тебе говорю, а твоей жене... О, кажется, приехал!
Шум подъезжавшей машины заставил его замолчать. Автомобиль остановился перед калиткой. Кидзу взял портфель и поднялся. Сёдзо и Марико вышли в переднюю проводить его. Кидзу бросил портфель на пол и, схватив правую руку Сёдзо и левую Марико, соединил их и крепко сжал.
— Как я рад, что повидался с вами после долгой разлуки.
— Приезжай еще.
— И ты приезжай. В любой момент. Смотри, не мешкай. Тут уж ни пять минут, ни три минуты лишних ждать нельзя. В общем, как я тебе говорил... Вам с Марико нужно пораньше отсюда сняться и прилететь. Понял?
Кидзу почти злобно посмотрел на Сёдзо. Но тут же это выражение сменилось печально-ласковой улыбкой. Он сжал теперь руку одной только Марико и, глядя в упор на ее белое овальное личико, сказал, обдавая ее запахом вина:
— Марико-сан, вы не думайте, что Кидзу всегда был шальным бродягой... Обещаете? Не будете так обо мне думать?
Марико кивнула. Ее устремленные на Кидзу, широко раскрытые голубые глаза, оттененные густыми ресницами, подернулись влагой. Еще несколько секунд — и на них, вероятно, выступили бы слезы. Она не отнимала руки до тех пор, пока Кидзу сам не отпустил ее.
— Спасибо!.. Канно, теперь я тоже могу спокойно умереть в Маньчжурии. Ха-ха-ха! Ну, до свиданья!
Сам Сёдзо был не очень спокоен. Жизнь в провинции, казавшаяся со стороны еще более серенькой и скучной, чем на самом деле, у Марико не вызывала, однако, ни страха, ни скуки. Она вела себя так же, как всегда, с обычным своим спокойствием и доверчивостью. Вот так же не меняют своего нрава и голуби, куда бы их ни завезли. По-прежнему она чаще всего отделывалась своими обычными «да» и «нет», была вежлива и почтительна со всеми, держалась просто, без всякой рисовки и порой казалась даже чересчур наивной. Словом, Марико оставалась такой же, какой была до замужества. Она несколько разочаровала окружающих, ведь они с глубоким изумлением, любопытством и завистью ждали ее с тех пор, как стало известно о помолвке. Марико совсем не походила на ту блестящую, неприступную и гордую красавицу невесту, какой ее представляли себе. Но это сразу внесло успокоение в умы и прежде всего успокоило невестку Сёдзо — Сакуко, которая, естественно, больше всех интересовалась Марико: теперь жена старшего брата отбросила свое предубеждение и враждебность, к которой примешивалась известная доля страха. Свадьба была отпразднована в узком семейном кругу, однако это не помешало разнестись молве о богатой обстановке и прочем приданом невесты, вплоть до пианино, присланного для нее из Токио. Говорили даже, что станционным грузчикам, перевозившим все это добро, выданы были рабочие куртки с гербами Масуи. Но в действительности Марико почти все оставила в кладовых старого дома Масуи и взяла себе в новый дом лишь самое необходимое. «Она бескорыстна»,— это было первое, что о ней тогда сказали. Впрочем, ее деверь, старший брат Сёдзо—Киити, ругая Сёдзо, не щадил и ее. Два дурака — пара, говорил он о них. Вошла к нему в дом курочка, которая золотые яйца нести может, а он как будто и знать о том не знает. Уж если берешь такую жену, воспользуйся всем, чем только можно. А этот идиот даже не заручился никакими обещаниями тестя. Зато вымогает у меня последние крохи. В общем не человек, а какое-то недоразумение!
Киити никак не мог простить Сёдзо, что при его женитьбе пришлось выделить ему средства на приобретение дома и дать некоторое количество акций. Вместе с тем он не мог скрыть своего удовлетворения тем, что его невестка, жена младшего брата, принадлежит к семье Рэйдзо Масуи. Выражал это Киити в свойственной ему манере. Несмотря на то, что даже «дядюшка с Косогора», обращаясь к Марико, называл ее ласкательно «Мариттян», Киити грубовато звал ее просто Марико. А если это было в присутствии человека, перед которым стоило порисоваться, он вдобавок к этому старался еще продемонстрировать и свое положение старшего в семье. Но Киити не питал к Марико нерасположения, не то что к Сёдзо. Ведь Марико относилась к людям мягко, ровно и никого не задевала; она была словно чистый воздух, которым вольно дышится, и поэтому даже недалекий и крайне недоверчивый Киити чувствовал себя с нею свободно. Ее присутствие не нарушало его спокойствия. Бесхитростная сердечность Марико, которая держалась со всеми одинаково и никому не оказывала предпочтения, обезоруживала Киити; даже то, что молодые супруги жили в таком близком соседстве с дядюшкой, что их дом прозвали «домиком на Косогоре», не вызывало у него ни ревности, ни раздражения. Отчасти напоказ, но все же Киити проявлял к ним известную щедрость. Виски, которым Сёдзо угощал Кидзу, подарил ему брат, получавший его в обмен на свое сакэ. Раньше никогда не бывало случая, чтобы брат вдруг сказал Сёдзо: «Возьми с собой бутылочку в Токио», а теперь он не забывал посылать свои дары на кухню в домик Сёдзо. Итак, новая родня находила Марико несколько скучной и бесцветной, зато вполне безобидной. С ней легко иметь дело — таково было быстро установившееся мнение, и с этого времени все родственники и все лица, связанные с домом Канно, перестали проявлять особый интерес к новобрачным. Но один вопрос все же еще вызывал любопытство женщин, и, встречаясь, они неизменно шушукались по этому поводу. Эта молчаливая Марико, от которой, кроме «да» и «нет», ничего не услышишь, как она разговаривает с Сёдзо? Наверно, не так, как положено жене говорить с мужем. Какие бы утонченные манеры ни были у жены, мужу она всегда кажется болтливой женщиной. Марико никто бы не назвал разговорчивой особой. Но мысленно она говорила с Сёдзо постоянно и, может быть, больше, чем любая словоохотливая женщина. Так молодая беременная женщина, уже наполовину мать, на взгляд постороннего наблюдателя, сидит как будто молча, тогда как в действительности она ведет нескончаемый беззвучный разговор с младенцем, которого носит под сердцем. Именно поэтому, оставаясь одна, Марико не скучала и не тяготилась одиночеством. Да и дел хватало...