Сёдзо перестал говорить о Маньчжурии. Всерьез он никогда о ней и не думал, а главное, ему не хотелось тревожить Марико, которую он с каждым днем любил все больше, О мобилизации он старался теперь не говорить. Он как будто боялся разбудить безмятежно спящую жену, оттягивал этот момент, желая дать ей еще немного спокойно подремать. Он старался, чтобы открытки, которые присылал полевой почтой Ито Синго, уже отправленный в Китай, не попадались ей на глаза. Открытки Синго и его дневник хранились на втором этаже, в кабинете Сёдзо, в самом углу книжного шкафчика, оставшегося у Сёдзо еще от тех времен, когда он жил на Табата.
Был душный теплый вечер бабьего лета. Марико уже спала, а Сёдзо еще не ложился. Последнее время на его письменном столе чаще всего лежало собрание писем Ксавье и несколько тетрадей выписок, которые он сделал из старинных документов, занимаясь составлением истории рода Ато. Фигура патера Ксавье, наиболее выдающаяся в истории распространения христианства в Японии, привлекала внимание Сёдзо, вызывая у него и интерес и сомнения. Была ли постоянная смена мест миссионерской деятельности Ксавье, начиная от островов южных морей и далее — в Японии и Китае, неизбежной и вызывалась ли она, как утверждали его почитатели, только преданностью священника божьему делу? Во всяком случае его поступки, когда он в разгар своей миссионерской работы покинул Ямагути, нуждались в исследовании. Пусть это было вызвано желанием поспешить в Китай, где в распространении христианства, с его точки зрения, было больше необходимости, чем в Японии, но вместе с тем нельзя было отрицать, что в том исступленном рвении, с каким он осуществлял свою миссию, была примесь авантюризма, присущего испанским конквистадорам. Встречаясь с Уэмурой, который и сейчас был его единственным собеседником по этим вопросам, Сёдзо делился с ним своими мыслями. Как настойчиво и умело при переезде в Китай Ксавье уговаривал корабельщика, не желавшего предоставить ему свое судно, как старался убедить, что это принесет ему большие прибыли! Тут прежде всего проявилась ловкость политика, которая в последующие годы стала основой деятельности иезуитов, и это вызывало у Сёдзо неприятное чувство. Однако развернувшиеся затем события, жестокие удары судьбы, обрушившиеся на Ксавье,— этого отважного авантюриста, который действовал не столько во славу божию, сколько ради земных, практических целей,— и его трагический конец вызывали сочувственный отклик в душе Сёдзо. Пусть у них были совершенно разные мировоззрения и разные жизненные пути, но у Сёдзо, до сих пор еще не забывшего позор своего отступничества, твердость и неустрашимость Франциска Ксавье невольно вызывали глубокое уважение.
При работе над старинными документами возникает такое ощущение, будто имеешь дело с завещанием. Сёдзо, который был исключен со второго курса университета, а свое исследование по истории проникновения христианства в Японию не закончил, сейчас упорно работал. Крестьянский бунт 1811 года, следы которого еще хранили карнизы и стойки, поддерживавшие потолок гостиной в доме дяди, охватил не только городок Юки; такие же восстания вспыхнули и во владениях нескольких соседних феодалов. Сёдзо еще раз проверил данные о непосильных налогах, введенных казначеем клана Одзаки Таномо, которые и послужили непосредственной причиной бунта в этих местах; он постепенно расширил свое исследование и распространил выводы его на другие феодальные кланы; он пытался воссоздать картину социальных отношений того времени в южной части провинции Бунго. Поэтому он и засиживался за письменным столом до позднего часа. Хватит ли времени, успею ли дописать? Иной раз такая мысль внезапно пронзала мозг в то время, когда он закуривал сигарету, задумчиво глядя на голубой абажур настольной лампы, и тогда его охватывало чувство раздражения и стыда, как будто он дал кому-то согласие на встречу, заведомо зная, что не сможет быть в назначенное время. И он откладывал перо. Ему начинало казаться, что кто-то стучит в ворота. Известие о смерти отца он получил, когда жил и учился в Токио, тоже в поздний ночной час, когда сидел за письменным столом. Дзинь, дзинь! Комната Сёдзо была на втором этаже, как раз над входной дверью (так же, как и сейчас), и звонок он услышал тогда даже раньше привратника. Здесь у него в доме звонка не было. Кроме того, он знал, что повестка о мобилизации — это не телеграмма, которую могут принести среди ночи, да и прислана она будет по старому адресу — в дом отца; но, как ни странно, в такие мгновения в ушах его вдруг раздавался звонок, как в ту ночь, накануне вступительного экзамена в университет. И он напрягал слух — может быть, и в самом деле кто-то пришел; тогда звонили, а сейчас стучат в ворота.