— После обеда я все-таки схожу туда вместо вас. Если мы в чем допустили оплошность, извинюсь, но я не успокоюсь, пока не выскажу им все,— угрожающе прибавила Умэ.
— Ничего не поделаешь, война — вот полиция и придирается ко всем, даже здесь,— сказала Тацуэ своим обычным спокойным тоном. Возмущение Умэ произвело на нее благотворное действие, и ее раздражение против полиции улеглось. Чем бы ни была вызвана повестка, но негодовать вместе со служанкой по такому поводу было бы просто стыдно.
Она сказала, что пойдет сама.
— Дамам ходить в полицейские участки не годится. Где это видано?
— Отчего же? Раз вызывают, я и пойду. Мне с самого начала следовало побороть свое настроение и идти самой. Я ведь, кажется, никогда не воровала, никого не убивала, а если это насчет риса, то можно будет извиниться и уплатить штраф. Чего ж беспокоиться?—убеждала Тацуэ скорее саму себя, чем Умэ.
И по мере того, как она успокаивалась, у нее возрастало даже своего рода любопытство, желание узнать, в чем дело. Она пообедала несколько раньше, чем обычно. После обеда она всегда около часа отдыхала в постели, но в этот день ложиться не стала и, как и сказала, вышла из дому, намереваясь еще и прогуляться.
В сущности дамы, так долго, до самой зимы, остававшиеся в Каруидзава, были скрытыми беженками, но они весьма отличались от настоящих эвакуированных, которые стали селиться здесь примерно с год тому назад. Укрываться где-то от бедствий.военного времени не полагалось — это пока еще расценивалось как забвение своего патриотического долга в условиях тотальной войны и осуждалось как антинациональный поступок. Правда, широкой публике еще ничего не было известно о так называемой «тактике лягушачьих прыжков», все более успешно применяемой американскими военно-воздушными силами в районе Южных морей. Дачницы, задержавшиеся в Каруидзава, думали скорее не о непосредственной опасности, а просто скрывались от надоевших им в Токио соседских групп и Женского союза национальной обороны, да и не хотелось им менять привольный образ жизни, к которому они привыкли за время летнего отдыха. Здесь у них было больше возможностей встречаться друг с другом, судачить и вместе развлекаться. Однако число оставшихся все же было невелико, светский круг тут сузился, и Тацуэ волей-неволей сблизилась с двумя-тремя новыми знакомыми.
Спустившись по старой дороге, Тацуэ свернула на широкую асфальтированную улицу и сначала двинулась по ней в сторону, противоположную той, где находилось управление полиции. Здесь в одном из переулков в бунгало желтовато-серого цвета жила ее новая знакомая — Сёда Тамэ-ко, репатриированная из Америки. Она была вдовой, в пути, на пароходе, умер ее муж, который в течение многих лет работал врачом-окулистом в Чикаго. Эта женщина оказалась очень полезной для дам Каруидзава, и не только потому, что она была искусной модельершей. Через немку, которой она сдавала три комнаты на первом этаже, она была связана с компанией знакомых своей жилицы, таких же эвакуированных, как та, и даже с какими-то другими иностранцами, не то турками, не то армянами, жившими где-то за почтамтом; благодаря ей и ее связям все товары, которых теперь нигде нельзя было сыскать, появлялись как по волшебству, стоило только попросить об этом Тамэко Сёда. Тацуэ познакомилась с ней, купив у нее тоненькие дамские сигареты «Абдулла». Сама Тацуэ не курила. Сигареты она купила для одной приятельницы в Токио, которая была такой заядлой курильщицей, что никак не могла бросить, а познакомил Тацуэ с Сёда художник Мидзобэ. Для пробы Тацуэ отдала ей переделать сшитое в Париже и ставшее ей тесноватым пальто-труакар, и, против ожидания, Сёда Тамэко прекрасно справилась. Из-за этих обстоятельств дом Сёда и оказался в числе тех, в которые Тацуэ, не очень любившая заводить новые знакомства, заходила по пути. Она принимала примерно лишь одно из трех приглашений Сёды Тамэко на чашку чая, но все же бывала у неё,— дом Сёды в условиях военного времени был удобным местом. Помимо того, что здесь из-под полы можно было приобрести сахар, сигареты, шерсть, консервы и прочие товары, тут можно было услышать разные новости о положении на фронте, которые не получили огласки в печати. Иными словами, это был также и черный рынок информации. Секреты эти и пугали и развлекали дам, и Тамэко знала, как с ними говорить. Откуда-то она пронюхала и самым обстоятельным образом рассказывала о неблагоприятной военной обстановке, сложившейся после морского сражения в районе Соломоновых островов, о чем даже Тацуэ еще ничего не слыхала. Осведомленность Тамэко тоже привлекала людей в ее дом. В беседах она показывала себя не только коммерсанткой, она со знанием дела говорила о необыкновенной экономической мощи Америки, где она про-: жила двадцать пять лет; она, не стесняясь, заявляла, что, если бы не муж, настоявший на репатриации, она предпочла бы оказаться в концентрационном лагере в Америке, чем возвращаться в Японию.