Право, она могла бы без всякого сожаления промотать все свое богатство и даже просто отказаться от всех этих благ.
Случайность выглядит порой почти как необходимость, как нечто неизбежное, как то, что должно было произойти. Лучший пример этому — неожиданное письмо от Сёдзо, которое Тацуэ, возвратившись домой, обнаружила на письменном столе рядом с настольной лампой.
Содержание его сводилось к следующему. Сёдзо собирался приехать навестить профессора Имуру, который из-за болезни до сего времени оставался в Каруидзава; заодно Сёдзо хотел решить некоторые дела, связанные с библиотекой. Он спрашивал, до какого времени пробудет Тацуэ на даче. Если она уже собирается уезжать, то он не станет спешить с визитом. В будущем месяце профессор думает перебраться в теплые места, в Атами, и Сёдзо вполне может еще подождать. Просто он хотел знать планы Тацуэ. В любом случае с ним приедет Марико, а ей хотелось бы повидаться с Тацуэ в Каруидзава.
Письмо это было для Тацуэ как брошенный утопающему спасательный круг. И она ухватилась за него. Напишу Сёдзо, чтобы приехал немедленно. Если сообщить ему, что со мной произошло сегодня, он обязательно приедет. Он приехал бы, даже если бы у него не нашлось здесь никаких дел. Тацуэ в этом не сомневалась. И вот она решила написать своему другу, хотя вообще почти не писала писем. Она не знала, хватило бы у нее духу так просто все рассказать своему мужу, если бы он, допустим, приехал раньше, чем предполагал. Нет, вряд ли она смогла бы быть с мужем столь откровенной, как с Сёдзо. Право, от одного сознания, что она сейчас обо всем ему напишет, Тацуэ почувствовала такое облегчение, словно вдруг опустила на землю ношу, которую с трудом несла в обеих руках. Конечно, она вовсе не собиралась советоваться с Сёдзо как с адвокатом. Советоваться она будет с мужем или с отцом, и какой-нибудь выход, несомненно, будет найден. Хотя Тацуэ хотелось избежать и этого, и вовсе не потому, что на нее подействовала угроза инспектора полиции, Тацуэ прекрасно понимала, что, если она и расскажет все Сёдзо и если даже он приедет, никакого практического результата это не даст. Но она знала, что ни муж, ни отец не поймут так правильно, так глубоко ее душевное состояние, как ей хотелось бы; поймет только один человек — друг ее детства.
Откуда-то издалека слышен голос. Кажется, кого-то зовут. Как будто даже ее. Но она не может разомкнуть веки. Напрягаясь, она пытается сбросить с себя что-то навалившееся на нее и сквозь сон чувствует знакомый крепкий запах мужского тела. Наконец она с трудом приоткрывает глаза и видит приблизившееся вплотную темное, почти коричневое лицо Кунихико и его белые зубы.
— Уже девять часов! —Его улыбающиеся влажные губы поочередно прикладываются то к левому, то к правому глазу жены. Он в брюках и длинном, почти до пят, шерстяном халате в крупную клетку темно-коричневого, зеленого и желтого цвета.— Я нарочно не стал будить тебя, когда приехал, и, пока ты спала, принял ванну.
Синеватые гладко выбритые щеки, рельефно очерченный тупой нос, большие глаза. Кунихико, который всегда выглядел статным, элегантным мужчиной, теперь, после того как он пополнел, приобрел внушительный вид. Очень смуглый цвет лица (недаром во время заграничной поездки его нередко принимали за испанца), широкая шея и припухлая ярко-красная нижняя губа придавали ему чувственный облик, и это особенно подчеркивалось сейчас его пестрым халатом, перехваченным в поясе толстым крученым шнуром, длинные концы которого свешивались спереди.
— Подвинься-ка!
Уверенный голос прозвучал почти как приказание. Соскользнувший с плеч халат на атласной подкладке упал на китайский ковер. Из-под тюрбана персикового цвета, которым Тацуэ обернула голову вместо того, чтобы надеть на ночь сетку, она невидящими глазами смотрела в одну точку и, казалось, не слышала того, что ей было сказано. Ей сразу вспомнилось вчерашнее событие. Мгновенно развеялись сонные видения, отчетливо всплыл в памяти вчерашний день. И прежде чем муж успел вытянуться рядом, она быстро повернулась и выскользнула из постели. Воспоминания внезапно влили что-то леденящее в ее душу и тело.