— Тебе, значит, очень трудно дать такое обещание?
— Вы говорите вздор и все меряете на свой аршин.— Тацуэ гневно выпрямилась и, понизив голос, добавила:
— О своих отношениях с Сёдзо я могу сказать только то, что сказала вам совершенно ясно с самого начала. Если бы мы хотели, мы могли бы пожениться. Мы не сделали этого, потому что у нас не возникало такого желания. С тех пор ничего в наших чувствах друг к другу не изменилось. А вообще, если бы я поняла, что хочу изменить вам, я бы, прежде чем пойти на это, развелась с вами.
— К чему эти высокие слова?
— Я говорю совершенно серьезно. И вы сами, вероятно, знаете, что я не люблю обманывать, делать что-нибудь втихомолку. Именно поэтому у меня никогда не возникало желания делать такие мерзости, какими тайком занимаются все эти благородные дамы вокруг нас. А кроме того, если говорить честно, есть еще одна причина: мне не хочется быть похожей на вас. Но дружба с Сёдзо — это совсем другое. Что бы вы мне ни говорили, с ним будет все так, как было до сих пор. Прошу вас запомнить это. Наша дружба нисколько не затрагивает вашей чести. В ней нет ничего такого, из-за чего мне пришлось бы краснеть перед Мариттян. Это чувство нельзя назвать любовью или увлечением. Я не знаю, как его назвать, знаю только, что наша близость с детства служит мне поддержкой и мне ее ни в коем случае нельзя терять, хотя и кажется, что она мне ничего не дает. Я думала, что и вы это понимаете, и в душе была благодарна вам за это. А вы вот как сегодня обидели и огорчили меня. Прошу вас, откажитесь от своего заблуждения. Верьте тому, что я говорю.
Тацуэ сама не понимала, почему она говорит так длинно. В письме к Сёдзо она не столько рассказывала о самом инциденте, сколько о своих показаниях в полиции, которые
были и правдой и неправдой и объяснялись тем, что она все это весьма смутно помнила. Письмо ее была своего рода самоанализом, а сейчас она как бы произвела еще один анализ своих переживаний. Потрясенная вчерашними событиями, она искрение стремилась разобраться в себе. При других обстоятельствах она не стала бы разубеждать мужа — пусть думает что хочет. Но сейчас она отнеслась к этому серьезно. А может быть, все дело было в том, что она дорожила своей дружбой с Сёдзо больше, чем думала.
Однако Кунихико ничего не ответил. Казалось, он и не дослушал ее до конца. Он о чем-то думал, нахмурив брови, а брови у него были такие густые, широкие, что он иногда, как это делают женщины, подправлял их пинцетом, выдергивая лишние волоски. Поразмыслив, он достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и начал делать какие-то заметки. Написал фамилию Таруми, затем фамилию Мидзуми — юрисконсульта концерна Инао. Помимо этих двух имен, обозначил в блокноте начальными буквами еще три-четыре фамилии; это были люди, которые могли бы помочь выкрутиться из этой неприятной истории. Кунихико получил закалку в банках лондонского Сити, был очень аккуратен в делах и любое дело прежде всего записывал для памяти. Своей памятью на цифры он был до некоторой степени обязан этой практике. Быстро делая записи тонким карандашом, он то и дело поглядывал на свои ручные часы. Вид у него был точно такой же, как во время работы в конторе, никто бы и не подумал, что лишь пять минут тому назад у него произошла ссора с женой, очень бурная, даже драматическая. Вот каким деловым человеком стал Кунихико Инао. Впрочем, его ревность к Сёдзо была не такой уж серьезной, как он это показывал на словах. Когда он спрятал блокнот в карман, часы пробили одиннадцать. Можно было и пообедать не спеша и успеть на пассажирский поезд, отправлявшийся в час двадцать три минуты. Он вдруг повернулся к жене:
— Послушай, собери-ка все поживее.
— Вы хотите пообедать пораньше?
— Да нет, я о тебе говорю — мы едем вместе.
— Я не могу ехать.
— Почему?
— В полиции сказали, что до окончательного решения по моему делу мне нельзя вернуться в Токио.
— Ну, это мы как-нибудь уладим,— с уверенностью проговорил Кунихико и затем, морщась от досады и как бы обращаясь к самому себе, сказал:—Если бы эта машина у Курада не была таким старьем, можно бы ею воспользоваться. Да, мы так и сделаем. Бензин, надеюсь, у него найдется.
Старик Курада был владельцем гаража, куда вчера Тацуэ посылала горничную. Он вечно жаловался, что не может достать бензин,— контроль над распределением горючего был весьма строгий. Но тут дело было другое: если Курада доставит их в Токио, то, помимо хорошей платы за провоз, он при содействии Кунихико получит не по спекулятивной, а по твердой цене такое количество горючего, что целиком покроет весь, израсходованный бензин, да и в запасе еще останется. Старик это отлично знал, и поэтому единственная оставшаяся у него машина по первому же телефонному звонку была бы заправлена бензином, которого в гараже якобы не было, и примчалась бы к подъезду. Но Тацуэ не могла заставить себя уехать сегодня с мужем ни на машине, ни поездом. Мысль о возвращении с ним в Токио была ей противна. Уехать вместе с Кунихико казалось ей даже более унизительным, чем явиться под конвоем в полицию.