Как рыба не может расстаться с водой, так и ей нелегко было расстаться с материальными благами. Что же касается великой любви, то подобный случай, по-видимому, был несбыточной мечтой. Вокруг было много примеров рискованных похождений и тайных связей, подобных проделкам госпожи Ато, интрижек, которые ловко скрывались и были не видны, как невидимы днем ночные тени. Но стоило Тацуэ подумать, что кто-либо из героев этих романов, искушенных ловеласов или желторотых юнцов мог стать ее любовником, как она содрогалась от отвращения. Она всегда презирала любовные шашни, считая их крайне низкими и безобразными. Но допустим, что ей встретился бы человек, способный покорить ее сердце, допустим, что и он страстно бы ее полюбил и захотел, чтобы она принадлежала ему. И вот ради любви она решила бы все бросить, от всего отказаться. А он? Последовал бы он с радостью ее примеру? Не говоря уж о жене и семье, сколько жертв он должен был бы принести! Положение в обществе, доброе имя, работа, свидетельствующая о блестящих способностях, все те блага, от которых тем труднее отказаться, чем их больше. И Тацуэ ясно представляла себе, как начинает колебаться любимый человек, как он раздумывает, не решаясь отказаться хотя бы от одного из этих благ. И чем у него их больше, тем вернее он пойдет на попятный. Тацуэ и замуж выходила с совершенно трезвой головой, считая, что поэзию не следует смешивать с житейской действительностью и нужно в любом случае отчетливо видеть грань между ними.
Такой взгляд на жизнь и был главной причиной ее нежелания разойтись с мужем и ее отказа от пошлых интрижек.
Сменив палочки для еды на белую фарфоровую ложечку, Тацуэ молча ела вкусный соус, словно всецело предалась гастрономическим наслаждениям, но вдруг она остановилась и, облизнув кончиком языка свои яркие влажные губы, внимательным, испытующим взглядом посмотрела на отца. Он ел с аппетитом, держа чашечку риса в руках, а она как будто изучала его крупные черты лица и властное их выражение, которое еще больше подчеркивала седина, посеребрившая его густые жесткие волосы. Вдруг ее глаза сверкнули, и она улыбнулась.
— Ловко вы, отец, обвели сегодня вокруг пальца свою Тацуэ...
— Как сказать!.. Это еще вопрос.
— Нет, верно... Ведь вы ни словом не обмолвились о том, что для вас самого создается тяжелое положение. Вы и без этого бросили меня на обе лопатки, нащупав мое слабое место. Преклоняюсь перед вашим искусством, господин дипломат, и складываю оружие. Ну и хитрющий же вы! Ах, какой вы противный!
— Жаль, что я тебе так не нравлюсь! Ха-ха-ха!—добродушно рассмеялся Таруми, хотя глаза его в это время с холодным вниманием были устремлены на дочь.— Ну, так как? После ужина — домой?
— Мне было бы неприятно, если бы меня выгнали. — Гм!
— Но еще более неприятно было бы мне жить теперь, унижаясь и подлаживаясь ко всем. Я не могу примириться с такой мыслью.
— В этом нет необходимости.
— Как же я должна поступить?
— Кунихико отправляется в Шанхай. Послезавтра. Билеты на самолет надо заказать на двоих. Тебе следует отправиться с ним.
Речь Таруми была похожа на указания опытного режиссера, объясняющего молодому исполнителю, как ему следует двигаться по сцене. Тацуэ знала, что в общих чертах все это было предрешено до того, как за ней послали в Каруидзава. Если только она послушно поднимется по трапу самолета, как ей указывает отец, то помощник полицейского инспектора, похожий на каракатицу, допрос, нападки всех членов семьи, споры и, наконец, огласка, что она едва избежала развода,— все это растает в дымке облаков и останется позади. Несомненно, сейчас это для нее единственный выход. Но как ей было горько, как жаль себя: ведь она таким образом оказывалась какой-то вещью, которую берут с собой в самолет. Тацуэ даже доставляло удовольствие бичевать себя. Она протянула руку к бокалу, в который отец вторично налил ей белого вина, и, нарочно причмокивая, как ребенок, с наслаждением выпила светлую хмельную влагу, искрившуюся при свете лампы. Потом улыбнулась.