— А может быть, Кунихико втайне надеется, что я откажусь ехать с ним. Тогда он сможет втихомолку прихватить с собой кого-нибудь другого. Он и раньше не раз проделывал со мной такие фокусы.
— Тацуэ! — перебил ее отец, и углы его рта опустились к тяжелому подбородку.— Я лучшего мнения о Кунихико, чем ты. И в нынешней истории он проявил свойственную ему заботливость и энергию. Не спорю, он развлекается. Но ведь в той среде, в которой он вращается, все так делают. Следовательно, с этим нужно мириться. И ведь твоя честь при этом нисколько не страдает — это тоже надо отнести к достоинствам Кунихико. А что он немного скуповат— это у него, можно сказать, наследственная черта. Да и то, если деньги бросать на ветер, их никогда не будет. Конечно, если выискивать недостатки, то их у всякого можно найти, но, право, для мужчины из такой знатной семьи и обладающего таким богатством, он неплохой человек. Да еще учти, что в делах он прекрасно разбирается. Мне кажется, большего от него нельзя и требовать. И, право, это вовсе непохоже на тебя — предъявлять какие-то претензии.
Тацуэ низко опустила голову. Камешек, брошенный в ее огород, попал в цель — от этого намека она почувствовала чуть ли не физическую боль. К плотно сжатым алым губам по щекам побежали солоноватые струйки слез. Не поднимая головы, она чуть всхлипнула. Отец был прав. Она это знала и без его слов. Что она теперь могла говорить, на кого жаловаться? Ведь она с самого начала знала, что представляет собой Кунихико, она сама выбрала его, не теша себя иллюзиями и не ставя никаких условий.
После замужества Тацуэ отец еще ни разу не видел у нее такого несчастного лица. И сейчас он, по-видимому, решил притвориться, что ничего не заметил. Коренастый, толстый, казавшийся еще толще в теплом халате с широким поясом, он повернулся всем своим грузным туловищем к этажерке из черной хурмы. Там стояли настольные часы; круглое, величиной с облатку, стеклышко циферблата при свете электричества блестело, как смоченное водой. Это был сувенир, купленный Тацуэ в одном из магазинов часовой фирмы «Уолсэм», когда она ездила за границу.
— Уже половина десятого. Мне надо ехать. Я встречусь с Кунихико и пришлю его сюда. Подожди его и возвращайся с ним к себе домой. Мать должна приехать к десяти. Я ей сказал, что ты приедешь. Но о поездке в Шанхай, пожалуй, лучше пока ей не говорить. Ну, сегодня у меня был приятный ужин. Не мешает, пожалуй, выпить чаю. Да еще надо переодеться.
-— Рису больше не хотите? — Лицо Тацуэ было обычным, и голос звучал спокойно.
На стоявшей в углу пузатой жаровне кипел серебряный чайник. Отпив глоток из чашки налитого дочерью душистого чая, Таруми подержал его во рту и, шумно проглотив, внезапно сказал:
— Да, ты ведь еще не знаешь...
— Что такое?
—- Погиб Садзи. Дней пять назад пароход, на котором он возвращался из Сингапура, был потоплен.
— Как же так! Ведь его только что назначили туда. Почему он ехал обратно?
— Ему пришлось выехать по срочному делу в Японию, на судах теперь плавать небезопасно.
— А на самолетах как? Вы не знаете, отец?
— О, насчет этого будь спокойна,— нарочито весело ответил отец и успокоительно кивнул головой.
Садзи пользовался расположением Тацуэ; в дни молодости он сыграл в ее жизни роль наставника, который преподал ей поучительные уроки из области взаимоотношений между мужчиной и женщиной — еще тогда, когда она была почти девочкой, а после ее замужества он оставался для нее чем-то вроде принадлежности туалета — как, скажем, шарф, без которого можно и обойтись, но который неплохо иметь под рукой. И сейчас его несчастная судьба совсем не взволновала ее, даже не вызвала в ней никакого сочувствия. Гораздо больше ее взволновало другое... Раз уж прилетела одна ласточка... Не важно, кому она сказала эти слова, но действительно они были ею сказаны, из-за них-то и поднялась вся эта история, и сейчас они мелькали в ее сознании, словно быстрые крылышки этой птички, взятой ею для сравнения. Теперь это уже не было ни остротой, ни отвлеченным рассуждением. «Все умрем. А в небе ли или на море — не все ли равно?» — думала она. Война уже очень сильно давала себя чувствовать. В газетах, по радио, при встречах на улице с знакомыми — везде и всюду говорилось только о войне. И поэтому смерть казалась теперь присутствующей везде, как воздух, разлитый вокруг. Но, странно, Тацуэ не испытывала страха, как будто ничего этого не знала и не чувствовала. «Умру? Ну и что же!» Думая об этом с удивительным равнодушием, в каком-то странном душевном оцепенении она медленно допивала свой чай.