— Разве она не женщина? Это их извечный инстинкт. Условия жизни и воспитания, конечно, накладывают известный отпечаток, но сущность от этого почти не меняется. И, по-видимому, так будет всегда, если только люди не изобретут способ искусственно воспроизводить потомство, наподобие, скажем, разведения бактерий,— пошутил Кидзу.— Когда инстинкт материнства пробуждается в женщине со всей своей стихийной силой, она ни перед чем не останавливается, чтобы родить ребенка. Ее не удерживает ни предстоящая беременность, которая так часто протекает болезненно да еще на целых девять месяцев обезображивает ее, ни муки родов, ни трудности воспитания. Женщине хочется иметь ребенка не только потому, что она любит его отца. Нередко желание иметь ребенка появляется у нее как раз тогда, когда любовь, которая еще недавно была такой горячей, начинает угасать, и женщина как бы стремится оставить при себе живой образ возлюбленного, перед тем как с ним расстаться. Но в конечном счете и сама любовь женщины к мужчине есть не что иное, как ее благоговейная дань великой жизненной силе, вечно стремящейся к продолжению рода. В женской любви заложен могучий инстинкт материнства. Во имя него она в сущности и любит мужчину. Не потому ли женщина охотно рожает детей, хотя бы она и перестала любить мужа или даже совсем его не любила? Несомненно, здесь сказывается все тот же инстинкт.
Кидзу произносил эту тираду, закинув руки за голову и выставив локти. вперед; на лице его было такое же странное выражение, какое появилось у него недавно в минуту расставания с Одой на Гинзе. Морщась, словно его раздражал запах серы, доносимый ветром от кратера Асамаямы, он думал в это время о Сэцу. Думал он и о себе, о тех переменах, которые произошли в нем самом за год с небольшим, с тех пор как он стал репортером газеты. Его деятельная натура не могла мириться с тем прозябанием, на которое обрекли себя его друзья из числа отступников, например тот же Канно. Не сумев пробиться сквозь шторм и боясь ошибиться в выборе фарватера, они увели свои корабли и стали на якорь в тихих гаванях.
Так существовать Кидзу не мог. В нем всегда била ключом энергия. Не случайно и в университете он слыл одним из самых активных участников левого студенческого движения. И сейчас, работая в «Токио ниппо», он сломя голову носился взад и вперед по городу и успел уже зарекомендовать себя весьма способным репортером. Он окунулся в новый для него мир, в котором царила неприкрытая продажность и на каждом шагу подстерегали соблазны. И чем больше он барахтался в этой трясине, тем сильнее она его засасывала. Деньги! Ему хотелось иметь деньги, много денег, и постепенно он переставал задумываться над тем, какими путями они достаются. Лишь бы иметь деньги! Быть может, в этой жажде богатства, внезапно проснувшейся в нем, сказалось его прошлое. Он вырос в страшной бедности и еще в раннем детстве слишком хорошо усвоил, что значат деньги. У него самого никогда не было за душой ломаного гроша, зато у других кошельки были всегда туго набиты. Он голодал, ходил разутый и раздетый, а толстосумы утопали в роскоши. И сколько бы они ни тратили, бумажники их не тощали, а, наоборот, все больше пухли. Они были неиссякаемы, как рог изобилия, как волшебные кошельки в сказках. Кидзу, живой и пытливый мальчик, не мог относиться к такому неравенству покорно и безразлично, как многие его сверстники. Он возмущался, он негодовал, чувствуя во всем этом какой-то чудовищный обман и несправедливость. Позднее механика приобретения богатства - и выжимания денег в буржуазном обществе перестала быть для него тайной. Но теперь он об этом не думал. Он не хотел больше думать о том, как и откуда берутся деньги. Он хотел одного — иметь их и буквально терял голову. Женщины и вино, которые стали теперь доступны Кидзу, уже не удовлетворяли его. Его влекли более сильные ощущения, и в голове его все чаще мелькали честолюбивые и рискованные планы.
Когда поздно ночью Кидзу ехал за город, возвращаясь домой, и, несколько протрезвившись на свежем воздухе, размышлял в одиночестве, его не раз охватывала смутная тревога. Ему начинало казаться, что он ощущает какой-то гнилостный запах, запах, исходящий от него самого. Тот тлетворный запах, который распространяет вокруг себя больной, лежащий на смертном одре. И самое неприятное, что запах этот, кажется, начинала улавливать своим острым чутьем и Сэцу... «Вот и моя жена захотела иметь ребенка как раз в тот момент, когда любовь ее пошла на убыль»,— вертелось у Кидзу на языке, но сказать это вслух он не решился.