— О чем?
— О том, что при сложившейся обстановке и для тебя самого было бы наиболее разумным значиться хотя бы формально в списках служащих одного из моих предприятий. Как ты считаешь?
— Я ведь однажды уже отказался от этого.
— Все зависит от обстоятельств. Иногда не вредно и передумать.
— Я понимаю это. Конечно, я сам себе причиняю вред в данном случае. И я ценю вашу доброту, вы заботитесь о моей же пользе. Но прошу вас, позвольте мне остаться при своем решении. Я человек слабохарактерный и нерешительный— отсюда и все мои неудачи. Но это свое решение я не хочу менять. Марико понимает меня и согласна со мной.
При упоминании о жене что-то кольнуло у него в груди. Когда он заговорил об этом с Марико, она его слушала, опустив свое овальное личико, и молча кивала головой, потом медленно подняла на мужа голубые глаза, и они были полны слез. Сёдзо, конечно, понимал противоречие между своим отказом от предложения Масуи и тем, что он всего лишь час назад спокойно уложил в чемодан целый ворох подаренных ему вещей. Отчасти, может быть, именно эта уступка и заставляла его упорствовать в более важном вопросе.
Масуи еще раз взглянул на часы. На разговор о том, сделать ли свою любимую племянницу вдовой или сохранить ей мужа, сделать ли сиротой того, кто должен был вскоре родиться, или не лишать его отца, потребовалось только семь минут. Но все эти семь минут Масуи, несомненно, думал о судьбе Марико. И, очевидно, только о ней. Может быть, в своих мыслях он и не дошел до признания глубокой связи между его деятельностью и тем обстоятельством, что к огромной толпе вдов, которую уже породила война, прибавится и его племянница, а огромное число сирот увеличится еще на одного ребенка, который будет для него почти внуком. Но нужно ли говорить, что такого вывода он не сделал отнюдь не из-за того, что ему некогда было поразмыслить.
— Ну что ж! — Масуи поднялся с кресла. Он даже не был рассержен отказом Сёдзо. Скорее, на лице его было откровенно написано, что он считает своего зятя глупцом. Он снял халат и положил его снова на кровать. Он не поленился при этом сложить рукава так, как было заведено, и не забыл, конечно, поручить Сёдзо передать привет дядюшке Ёсисуке. Сёдзо подошел к двери, взялся за ручку. Масуи смотрел ему вслед, видел его стройную фигуру в черном костюме, его сильную, красивой формы шею. Несомненно, он вспомнил своего друга и земляка — ведь
Сёдзо вышел весь в отца и был очень похож на дядю. И Масуи с досадой прищелкнул языком. Во взгляде, которым он смотрел на закрывшуюся дверь, исчезло выражение суровой холодности и появилось что-то похожее на жалость.
Выйдя из ворот, перед которыми, как мифические львы, украшающие врата синтоистских храмов, стояли огромные бочки с водой для тушения пожара, Сёдзо решил пересечь квартал наискось, чтобы выйти к улице, по которой ходил трамвай. Он намеревался заглянуть в библиотеку. Нужно было не только попрощаться, но и узнать, нет ли каких-нибудь поручений к доктору Имуре, которого он собирался завтра навестить.
Переулки позади квартала особняков представляли собой сущий лабиринт для непосвященных. Но для человека, знающего дорогу, это был кратчайший путь. По обеим сторонам узкой, как шнурок, улочки, по которой Сёдзо нужно было идти, расположились ларьки со сластями, зеленщики, рыбные лавки, портные, жестянщики, продавцы готовой пищи и всевозможных необходимых в повседневном быту мелочей. Лавчонки и ларечки, не смевшие высунуться на улицу покрупнее, лепясь друг к другу, тянулись сплошной стеной по обеим сторонам прохода, и когда-то здесь все лезло на глаза, кричало, ругалось, смеялось, вопило, полно было шумной, пестрой и живой суеты. А сейчас торговать было нечем. Магазины везде были пусты, здесь пустота была особенно безнадежной — каждая лавочка казалась пустой скорлупой. Однако, когда переставляешь сахарницу на другое место, муравьи не сразу покидают полку. Видимо, по той же причине бродили по этим опустевшим переулкам женщины из прилегающих районов — это стало уже почти привычкой. В черных шароварах, с корзинками для покупок, они медленно проходили вдоль улицы в лучах клонившегося к закату солнца, отбрасывая на дорогу черные тени. Женщины были угрюмы, молчаливы, и только глаза их сверкали. Встречая знакомых, они останавливались и улыбались, но мрачное выражение глаз не менялось. Прежде всего они заглядывали друг другу в корзинки. И если случалось, что там лежала горсточка морской капусты, или немного сладкого картофеля, или какая-либо иная пища, помимо той, что выдавалась по карточкам, то не ответить на вопрос, где удалось это раздобыть, значило превратить лучшую свою подругу в злейшего врага.