Дом Имуры — ему его любезно предоставил некий любитель археологии и библиофил, давний абонент Восточной библиотеки,— был несколько в стороне от больших дач, расположенных на той же горе, и стоял немного ниже их. Построен он был в стиле павильона для чайных церемоний. Зато горячий источник, вода которого поступала прямо в ванную, был гораздо богаче, чем наверху. К этому следует добавить, что все заботы о доставке продуктов питания, что по нынешним временам было особенно важно, и всякие другие поручения брали на себя постоянно находившийся при доме привратник и его жена. «Грех, конечно, жаловаться при таких условиях, но все не могу привыкнуть к несмолкаемому шуму волн — за ночь несколько раз просыпаюсь»,— заявила за ужином Есиэда, вторая жена профессора, и, засмеявшись, повернулась к молодому гостю, ее лицо — лицо женщины, еще не достигшей критического возраста, было обильно умащено вечерними притираниями.
— Попробуйте заночевать у нас, господин Канно. Я уверена, что вы не будете спать спокойно. Правда ведь, как вы думаете?—Последние слова были обращены вместе с шаловливой улыбкой к мужу.
У профессора мелькнула легкая улыбка под холеными седыми усами, соперничавшими блеском с серебряной сединой густых волос, и он дважды кивнул головой в знак полного согласия со своей очаровательной женой и восхищения ее игривостью. Не проявляя никакой любезности к хозяйке дома, Сёдзо молча действовал палочками для еды. Наслаждаясь зажаренными в муке креветками, он отдавал должное радушному приему этой женщины, но все же не мог не почувствовать, что слова ее неуместны в разговоре с гостем, которого она видит первый раз и который вдобавок моложе ее. Неприятное чувство быстро рассеялось, но все-таки, когда он вышел из дома и услышал сильный шум прибоя, ему внезапно вспомнились ее слова; и тут же в памяти всплыли циничные намеки библиотекаря, бывавшего в доме Имуры.
До того как хозяйка пригласила их к столу, они с профессором сидели вдвоем в маленькой комнатке, служившей ему кабинетом, и Сёдзо лишний раз убедился в энциклопедических познаниях Имуры и в глубине его суждений. Как крупный ученый и человек с широким кругозором, он с горячим возмущением говорил о том, что эта мировая война повлечет за собой и в Европе и в Азии уничтожение величайших культурных ценностей, созданных до сих пор человечеством.
— Вот пришла очередь и Японии испить горькую чашу, и теперь уж никуда от этого не денешься. В конечном счете все сводится к денежному вопросу. Взять хотя бы нашу библиотеку. Чтобы перевезти всё собрание книг в безопасное место, нужны немалые деньги. Я очень беспокоюсь, из-за этого у меня и давление никак не снижается.
Он сказал это с открытой улыбкой и добавил, что и в самую трудную минуту готов оставаться в своей библиотеке, как в осажденной крепости, и до конца разделить ее участь. Слова эти прозвучали глубоко правдиво. Сёдзо не сомневался, что профессор поступит именно так, как говорит. В его воображении предстала трагическая и величественная фигура профессора, ожидающего смерти где-то в уголке библиотеки среди самых редких изданий, к которым подбирается бушующий адский огонь, зажженный вражескими бомбами. Сейчас, когда он под шум прибоя вспомнил Имуру рядом с ярко накрашенной молодой женой, он подумал, насколько же эти два человека не похожи друг на друга. «Да, человек — странное существо»,— сказал Сёдзо вслух. Женщин, которые не могут жить самостоятельно и выходят замуж дважды и трижды, на свете немало, Ёсиэда не первая и не последняя. Но в ней все — и пышное белое тело, и томные взгляды, которые она бросала на него, и подведенные глаза, и ямочка на правой щеке, которую она нарочно старалась показать,— все было полно искусственного очарования, рассчитанного на то, чтобы привлекать мужчин. Вот она и сумела поймать профессора. Но в ее кокетстве было что-то от продажной женщины. Как только Сёдзо подумал об этом, в его сознании как бы по контрасту всплыл образ одной из самых утонченных развратниц. Он невольно сунул электрический фонарик в карман, словно его голубоватый свет породил это видение. Но и в темноте вчерашние слова Мацуко вновь оживляли в его памяти подробности всех встреч с этой женщиной — вспомнилось даже, что в ту ночь, когда она неожиданно появилась перед ним на вокзале в Каруидзава, на небе была такая же луна.
Сёдзо мог бы поклясться кому угодно, что госпожа Ато для него сейчас существо совершенно постороннее. И вчера, услышав переданный ему через Мацуко и лишь ему одному понятный намек, он возмутился не столько этой женщиной, сколько самим собой, ведь сообщение Мацуко его взволновало. Он никогда не мог думать об этой своей связи иначе, как с чувством отвращения, и осуждал себя, и все же в сегодняшних его мыслях обо всем этом было что-то новое. Все, казалось бы, отошло далеко, было забыто, отгорожено прочной стеной, но вот незначительный толчок — и прошлое вдруг возникло с такой же легкостью, с какою теннисный мячик перелетает через сетку. Никогда еще это не казалось ему таким странным, как сейчас. Ну разве не удивительно, что случайная, мимолетная связь (ведь слово «люблю» ни разу не было произнесено между ними), не одушевленная ни единой искрой духовной близости, такая грубая, плотская, оказалась столь сложной, так действовала на его воображение и всегда подчиняла его. Сёдзо подумал сейчас о себе то же, что и о профессоре Имуре: «До чего же все-таки странное существо человек!»