Последнее время я часто вспоминаю Фусэ, он учился со мной в школе и жил в четвертой комнате в восточном корпусе. В классе он был самый маленький и ничем непримечательный, только уши у него были большими, как лопухи. По виду походил на деревенского паренька, спокойный, прилежный. Сначала мы никак не могли понять, почему инспектор школы и майор, преподававший военное дело, держат его под наблюдением. Я не мог не сочувствовать ему, когда узнал, что причина в том, что его старший брат «бунтовщик». Несколько лет назад он был посажен в тюрьму и исключен из Токийского университета. Итак, брат Фусэ — красный, то есть политический преступник с опасным образом мыслей, но сам-то Фусэ обыкновенный ученик школы. Зачем же постоянно быть с ним настороже и придираться к нему? Это несправедливо. На занятиях по военной подготовке его отчитывали за то, что он скверно выполняет прием «с колена», по десять раз заставляли повторять прием «ползком», и бедняга Фусэ полз, перепачканный землей. Он страшно пугался окриков майора и от этого становился еще более жалким и неловким. Да и вообще он жил в постоянном страхе перед начальством и старшими учениками. Я не мог его утешить — ведь это значило бы показать, что я знаю тайну, которую он старался скрыть; Фусэ никогда не только не упоминал о своем старшем брате, но даже не говорил, что у него есть брат.
Хотя нет, один раз он об этом сказал. Это было наутро после ежегодного праздника нашей школы, осенью прошлого года. Накануне вечером ученики, обуреваемые лучшими чувствами, как обычно, устроили шествие по улицам города. Маршировали, горланили песню нашей школы и «Марш патриотов». Наши заядлые спортсмены, являвшиеся застрельщиками во всяком буйстве, не могли улечься спать, пока не проявили свою дикую удаль, они вторглись в четвертую комнату восточного корпуса. Разумеется, жертвой налета оказался Фусэ. Его старшего брата поносили, называя красным бунтарем, самого Фусэ ругали как его сообщника, стол и стул Фусэ, его книги, сорванные с кровати одеяла и матрац были выброшены из окна третьего этажа на школьный двор.
На следующее утро я встретился с ним в умывалке. Окна в ней были выбиты, и осколки стекла валялись на бетонном полу. Это была работа наших молодцов, перепившихся вчера вечером, они заходили сюда пить воду. Мы с Фусэ не обмолвились ни словом ни об этом хулиганстве, ни о вчерашних безобразиях. Все остальные ученики еще спали без задних ног, и, кроме нас двоих, никого в умывалке не было. Фусэ повернул свое мокрое лицо в мою сторону. И вдруг он заговорил: «Мой старший брат не такой, как эти подлецы. Мой старший брат прав. Я в это верю». Слова эти были обращены не ко мне, он говорил их скорее самому себе, как будто желая себя в чем-то убедить, казалось, что он уже не в первый раз повторяет их после вчерашнего погрома. Большие уши Фусэ стали красными, и он, не вытерев как следует лицо, зашагал прочь.
Вскоре Фусэ ушел из Школы. Сейчас он на медицинском факультете университета Хоккайдо. Он не был близким моим другом, и больше я о нем ничего не знаю. Не знаю, конечно, и того, что стало с его братом, о котором он говорил всего лишь один раз, но с таким уважением и доверием. А у меня уже было мое собственное представление о красных, я не питал к ним ни ненависти, ни страха, как другие. Это... Нет, пожалуй, я хватил через край. Нужно сделать поправку: в моем представлении о красных не было ничего конкретного, оно было весьма смутным, неопределенным. И все же оно возникло благодаря старшему брату Фусэ — человеку, которого я никогда даже не видел. И все же какие они, эти красные? Мы и в глаза их никогда не видели, как не видели эскимосов.
Первым реальным образом красного для меня явился господин Канно. Все его боялись, презирали, ругали, а я относился к нему совсем иначе. Причин на то было много, но, по-видимому, на меня повлияло и то искреннее доверие к своему брату, которое проявил тогда Фусэ. И почему мне так хотелось сблизиться с господином Канно? Что влекло меня к нему? Не только притягательная сила запретного. В душе моей жила надежда, не услышу ли я от господина Канно того, что рассказал бы нам Фусэ, если бы сам стал таким, как его старший брат. И все же, когда я пришел в библиотеку, я только попросил у Канно английский перевод Паскаля. Я скрыл то, что в действительности интересовало меня. Если бы я задал вопрос, вертевшийся у меня на языке, он, несомненно, изумился бы еще больше, чем Фусэ, заговори я с ним о его старшем брате. И я навсегда лишился бы возможности приблизиться к нему.