А ведь так же я веду себя и в отношении Раку. Я и виду не подал, как меня потрясла, как завладела мною страстная любовь к ней. Я, наверно, даже ни разу не улыбнулся ей. И там в горах и здесь, при нашей единственной в день встрече в коридоре, я более сух с нею, чем со всеми другими нашими слугами. Поэтому Раку боится меня. Родители, ничего не зная о моих переживаниях, считают меня послушным и примерным юношей, А Раку, видимо, уверена, что я молодой человек, поглощенный своими науками, юноша угрюмый, замкнутый, который даже и не глядит на женщин.
Август 1941
Вчера у нас ночевал полковник медицинской службы М., уроженец здешних мест. Он служит сейчас в дивизии в Ко-кура и, будучи неподалеку по делам службы, заехал поклониться родным могилам. На кухне по его заказу готовили суси из макрели так, как это готовят только в наших краях. Никто не стеснялся старого знакомого, и устроенный в честь его обед был многолюдным и оживленным.
Вот что рассказывал господин М. В генштабе планируют новые военные операции и мобилизацию. Произведен точный подсчет, сколько для этих операций потребуется личного состава, оружия, боеприпасов, продовольствия и всех необходимых материалов. Что касается личного состава, то по всем дивизиям страны во все входящие в них полки послана разверстка на столько-то тысяч, столько-то сотен, столько-то десятков человек « пехотинцев, артиллеристов, солдат военно-воздушных сил, кавалеристов, солдат обозно-транспортных войск. На основании разверстки каждый полк определяет, сколько следует в данном году мобилизовать людей в округе этого полка — в городах, селах и деревнях — и как их распределить по родам войск. Составленные в соответствии е этим документы вплоть до дня призыва хранятся в запечатанных пакетах в сейфах соответствующих учреждений. Никому не разрешается не только прикасаться к этим пакетам, но и смотреть на них. Ведь это не просто списки — это строгая военная тайна.
Я вспомнил, как писал когда-то господину Канно: можно с определенной вероятностью установить, выпадет ли в игре та или иная карта. Данный случай похож по трудности подсчета на карточную игру. Но там что-то учитываешь заранее. А вот когда и кому придет повестка о мобилизации — этого рассчитать невозможно, это вроде бесконечного числа. Я жаловался в письме господину Канно, что невозможность определить эту вероятность очень действует на нервы. На военных занятиях нас каждый раз запугивали. «Отсрочки по призыву теперь отменяются. В любой момент вас могут призвать. Будьте готовы»,— говорил майор.— «Если уж так, то лучше заранее пойти добровольцем»,— в отчаянии говорили мы тогда.
Мой однокашник Н., тот самый, который дал майору прозвище «формозский дикарь», был даже исключен на неделю из школы. Когда мы после форсированного марша под проливным дождем добрались наконец до нашего оружейного склада, он и не подумал поставить винтовку в пирамиду, а бросил ее, вынул из подсумка горсть учебных патронов и запустил ими в стенные часы, висевшие на фасаде. Нечего и говорить, что майор упорно настаивал на недельном исключении. Мы считали это несправедливым и собирались протестовать всем классом. Первым переметнулся на сторону начальства 3.— зубрила и первый ученик в классе, всегда назначавшийся командиром отделения. Как. это ему было свойственно, 3. тут же прикинул, что для него опаснее — ссора с Н. или потасовка, которую ему зададут громилы из наших спортивных команд, собутыльники майора. Больше всех был перепуган, бледнел и дрожал классный руководитель С.— преподаватель английского языка, считавшегося тогда вражеским. Он вызвал к себе домой группу учеников, в том числе и меня. С. заговорил не о себе, а о том, что ставим директора в неловкое положение, и убеждал нас не предпринимать необдуманных действий. Мы так ничего и не предприняли, но не потому, что послушались его, а просто поостыли; из сорока трех учеников не больше десятка остались верны своему решению защищать Н,.