Сано с самого начала занимал особую позицию. Он понимал, чем было вызвано настроение Н., и сочувствовал ему, но полагал, что в серьезных случаях нужно быть более сдержанным и действовать обдуманно. На это он указывал с самого начала. Надо сказать, что он всегда осуждал заносчивость, которую Н. не раз проявлял в расчете на свое положение губернаторского сына. Сам я тоже неочень-то одобрял тот способ, каким Н. вздумал выразить свой протест. Но ведь его возмущение разделял весь класс, и когда он разбил часы, швырнув в них патроны, он, так сказать, вступился за всех нас, а исключенным-то оказался он один. Конечно, я признаю, что Н. обычно держит себя высокомерно, но разве прав Сано, требуя кротости от человека, чуждого христианству? Разве можно бросать за это человека на произвол судьбы? Тут я не согласен с моим другом Сано — это один из тех редких случаев, когда мы разошлись во мнениях. И после наших разногласий и споров я все-таки не теряю уважения к нему, наоборот, уважаю его все больше, даже когда считаю его слова и поведение слишком пассивными. Относительно Н. он говорил, что у того не хватает выдержки, что школьный порядок есть порядок и ему следует подчиняться. Сам он всегда был очень дисциплинированным в классе. На ежедневный утренний сбор, куда нужно являться за пять минут до начала церемонии, только он один никогда не опаздывал и на пять секунд. Он был исполнителен и на занятиях по военной подготовке. Поэтому, когда класс разбивали на три отделения, то командиром первого всегда назначался 3., а командиром второго — Сано. Сано говорил, что раз военные занятия включены в учебную программу, надо относиться к ним серьезно. А не любит он их точно так же, как и мы все. Войну он ненавидит, но если получит повестку о призыве, несомненно, примет ее столь же покорно, как и военную подготовку, и отправится на фронт, положив в вещевой мешок священное писание. Эта исполнительность и послушание— следствие его глубокой веры. «...Даже когда человек оказывается раздавленным вселенной, он выше той силы, которая его убивает. Потому что человек сознает, что он смертен, что вселенная превосходит его по силе, а вселенная этого не сознает». Неужели он, как «мыслящий тростник», считая и войну такой же грубой, слепой силой, спокойно сложит в бою голову, продолжая верить в превосходство человека?
От него этого можно ожидать. Я завидую, что он поднялся до таких высот, но подражать ему решительно не могу. Я груб, вспыльчив и даже высокомерен. Точно так же, как и в отношении давящей человека вселенной, уж если ей нельзя дать отпор, то мне хочется по крайней мере узнать, что это за сила, я хочу знать, как и откуда возникает насилие. Я не могу спокойно ожидать, пока падающая скала, от которой некуда деться, рухнет на меня. Лучше уж я сам брошусь под нее, и пусть она раздавит меня. В моем решении не прибегать к отсрочке сыграли роль и другие причины, но и эта моя нетерпеливость, видимо, была большой движущей силой. Эта порывистость, когда, решив что-то, не можешь уже больше медлить и бросаешься вперед, возможно, сродни дерзкому духу моих предков — купцов, которые в погоне за фортуной частенько становились авантюристами.
То же самое и в моем отношении к Раку. Несомненно, та же закваска бродит во мне, доводя мою страсть до такого предела, что с ней уже трудно совладать. Сколько мучений доставляет мне эта страсть! Но почему я не даю себе воли? Потому что я знаю себя. Знаю, что душа у меня беспокойная и отважная, но, с другой стороны, я крайне беспомощен и неспособен постоять за себя. Я подобен какому-то странному сосуду с двойными стенками — из металла и хрупкого фарфора. Бурное кипение не причиняет ему вреда, оно ведет к образованию трещин только лишь на стенках этого фарфорового сосуда и, видимо, он разлетится на мелкие кусочки. Я совершенно ясно, ощутимо предвижу это. Это невыносимо. Но развязка в конце концов наступит.
По словам господина М., уже решено, сколько человек будет мобилизовано на будущий год в нашем полковом округе и по каким родам войск они будут распределены. На это имеются документы, которые в тщательно запечатанном конверте хранятся как секретные в сейфе нашей городской управы. Поскольку здоровье мое восстановилось, несомненно, медицинская комиссия признает меня годным, а следовательно, я тоже принадлежу к указанному в этих документах контингенту призывников и уже предрешено, кем я буду — пехотинцем, артиллеристом, кавалеристом или же солдатом обозно-транспортных войск. Это уже больше чем вероятность, это достоверность. Городская управа находится рядом с нашей начальной школой. Мы каждый день проходили мимо садика перед зданием управы, по обеим сторонам которого еще сохранился земляной вал, оставшийся от феодальных времен, и зеленеют высокие деревья. Само здание выстроено в период Мэйдзи. Краска с него уже облезла, и все оно сильно обветшало. В какой же из его комнат стоит сейф, где хранится документ, который ре-шает мою судьбу?