Август 1941 года.
Мне удалось повидать господина Канно благодаря сбору резервистов. Как только я узнал, что предполагается сбор, я все ждал, не приедет ли он сюда. В таких случаях очень удобны те органы разведки, которые существуют в наших домах, как у воюющих государств. Уже в день приезда господина Канно мне было известно все, вплоть до того, с каким поездом он приехал, какой на нем костюм, в новой ли он шляпе или в старой и так далее. Из тех же источников я узнал, что уже завтра он уезжает, и поэтому мне нельзя было упустить сегодняшний день. Я тщательно обдумал, как связаться с ним. Местом встречи я избрал «Журавлиную шею», а встречу назначил на раннее утро. Господин Канно пришел. Уже одно это было хорошо.
Прежде всего я сказал ему, что не подал прошения об отсрочке призыва. Я сказал ему, что для меня это первый шаг к самоосвобождению, к независимости, что это месть самому себе за то, что с детских лет я слепо следовал наставлениям своих близких, месть за собственную слабость, избалованность, отсутствие воли. Я сказал ему, что одновременно это и избавление от пут, которыми незаметно для себя я до сих пор был связан. Я рассказал также о жалобах и проклятиях тех женщин, которых я встретил вечером на морском берегу два года назад. Сколько я ни думал о негодовании этих женщин, оно всегда казалось мне справедливым. Уже из-за одного этого я должен отказаться от такой привилегии, как отсрочка. Однако господин Канно не согласился со мной, хотя и по другим мотивам, чем Сано. Он пожалел о том, что я сгоряча поторопился, и посоветовал мне признаться отцу и братьям, что я не оформил отсрочки. Пока еще наверняка не поздно что-то предпринять. Нет нужды торопиться умереть. Стремление все искупить Смертью — самое дурное свойство японцев.
Эти его слова попали в самую точку. Действительно, я пытаюсь сделать смерть своей избавительницей. У меня не хватает мужества на самоубийство, и я рассчитываю на вражескую пулю. И военная муштра в университете, и изматывающее нервы ожидание, когда тебя призовут, и собственный характер, с которым не можешь сладить, и страстная любовь к Раку — достаточно одного выстрела, и ничего этого не будет. Свою смерть я собираюсь сделать искупительной жертвой по отношению к тем двум женщинам, которые проклинали нашу семью, и местью родным за их любовь, которая всегда меня сковывала. Я не умел дать этой любви отпор и, окруженный ею, стал паинькой. Если бы такой человек, как я, мог посмотреть на себя со стороны, он, вероятно, почувствовал бы к себе глубокое презрение.
Расставшись с господином Канно, я помчался на вокзал и уехал в Хоя. Моя кормилица лежала больная. У нее рак желудка, но она этого не знает. Она хотела повидать меня, и мать уже несколько дней твердила мне, чтобы я навестил ее. Я решил сделать это именно сегодня; это был удобный предлог, чтобы выйти из дома раньше восьми часов. Вот так всегда и во всем. Так я и стал послушным ребенком.
Процветание Хоя, связанное с войной, принимает грандиозные масштабы. Все это благодаря цементу, пыль от которого светло-серым слоем покрывает в городе крыши домов. Волнорез вновь отстроенного порта, выступающий далеко в море Хюга, синие волны залива, а у причала немецкий черный грузовой пароход. На корме на свежем ветру полощется красный флаг с изображением свастики. Благо-; даря ей черный, как у всех грузовых судов, корпус парохода и красный флаг сейчас же ассоциируются с гитлеровской Германией. Нечего и говорить, что цемент, которым грузят этот пароход, пойдет не на обычные промышленные нужды.-Это будут форты, траншеи, огневые точки, прочные бомбоубежища для жителей Берлина. Перед глазами замелькали кадры кинохроники. Фильм о войне начинается уже на этом причале.
Август 1941 г.