Раку опять отправилась на виллу в горах. Вероятно, кто-то приезжает. Сегодня я даже с благодарностью подумал о ее правой ноге, которую она, садясь на циновку, должна вытягивать вперед, словно палку. Поэтому ее и посылают на всякие подсобные работы. Гость наверняка пробудет там не меньше суток. Если завтра же поехать на виллу, то можно застать Раку еще там. Нетрудно будет и задержать ее на вилле. Значит, я опять смогу пожить в том доме, как два месяца назад. При этой мысли меня бросает в дрожь. Вот она несет на голове корзину с бельем. Черная головка, повязанная полотенцем. Круглый милый затылок. Крепкая, стройная шея, менее смуглая, чем лицо, а грудь кажется совсем белой. И это наводит на мысль о том, что обнаженное тело Раку блещет белизной, подобной слоновой кости. Когда я вызываю в памяти образ Раку, вижу, как она идет по тропинке вдоль обрыва и скрывается в зарослях около реки, я безумствую. Однако что же удерживает меня и не дает двинуться к вокзалу, до которого рукой подать? Быть может, это те же незримые путы, которые тогда привязывали меня к невидимому столбу в моей комнате? Нет, не только это; на меня повлияла встреча с господином Канно, которая была у меня два дня назад. Одно слово из нашего разговора оказалось сильнее, чем моя страсть.
Господин Канно сказал, что нынешняя война не стоит того, чтобы погибать на ней. Однако он же сказал, что при другом характере войны он с радостью отдал бы свою жизнь. Что значат эти слова? Тогда я не обратил на них особого внимания, но с позавчерашнего дня они все сильнее завладевают мной. Я как будто и сам понимаю, что войны бывают разные по своим причинам и характеру. По газетным сообщениям на германо-советском фронте русские упорно сдерживают рвущиеся к Ленинграду немецкие войска. Киев также, несмотря на неоднократные сообщения о его безвыходном положении, продолжает борьбу не на жизнь, а на смерть. Япония и Германия — политические союзники по антикоминтерновскому пакту. Почему же, несмотря на это, когда я читаю все эти газетные сообщения, мои симпатии скорее на стороне русских? Можно ли это считать естественным человеческим сочувствием к тому, кто подвергся жестокой агрессии? Если бы не Япония напала на Китай, а Китай — на Японию, то, несомненно, мы бы воспринимали эту войну по-другому. Конечно, и мы с мужеством, не уступающим мужеству русских солдат, сражались бы, не боясь смерти. Правильно говорит Сано, что причины, которые неизбежно должны были вызвать эту войну, нам непонятны. Заявления правительства и военных властей и приводимые ими обоснования, наоборот, только увеличивают сомнения. Какими красивыми и благородными словами ни прикрывайся, не скроешь того факта, что японская армия совершила вторжение. Значит, она играет ту же роль, что и армия Германии, которая, неожиданно нарушив германо-советский пакт, вторглась в Россию. В этом ли смысле говорил господин Канно, что нынешняя война не стоит того, чтобы умирать на ее фронтах? А какова же та война, на которой можно с радостью умереть? Имел ли он в виду тот случай, когда мы не нападаем, а, наоборот, оказываемся в опасном положении подвергшихся нападению? А если нет, то, значит, он имел в виду еще какую-то войну, совсем иного характера? Что же это за война? Почему я не расспросил его подробнее?
Я упустил возможность спросить не только об этом, Я хотел задать ему наконец те вопросы, которые до сих пор задавать не решался. Начать можно было бы с вопроса о взглядах людей, резко отличающихся от таких верующих, как Сано. Я надеялся постепенно дойти до самых важных для меня вопросов, не затрагивая, однако, личного прошлого господина Канно. Я бы наверняка ясно понял истинную сущность войны, которая вот уже два года держит нас, как ястреб, в когтях и которая издавна ведется в человеческом обществе и считается просто неизбежным злом. Я понял бы и то, чем отличается нынешняя война от той войны, в которой с радостью можно умереть. Вот о чем мне хотелось спросить. Может быть, больше мне уже никогда не удастся встретиться с господином Канно. Я сказал ему, что навещу его в Токио. Но если я задумаю это осуществить, то как мне это сделать? Я буду вынужден остановиться в отделении нашей фирмы на Кёбаси, а связаться оттуда по телефону будет так же трудно, как и здесь. Если только наши пронюхают, в чем дело, то будет ужасный скандал, даже больше, чем если бы я объявил, что женюсь на Раку. В какое странное все-таки положение мы поставлены! Зачем я так нелепо упустил случай, представившийся мне позавчера при свидании с господином Канно!
В будущем месяце мне исполнится двадцать лет и девять месяцев. Это с математической точностью доказывает, что в последний день мая, когда истекал срок подачи заявлений об отсрочке призыва, я уже был на пять месяцев старше призывного возраста. В эту войну двадцатилетний возраст явился роковым, его следовало бы выделять особым шрифтом, как символ смерти. Если бы я немного раньше поступил в университет и каждый год выполнял формальности по отсрочке, возможно, это вошло бы в привычку, и я бы и в этом году подал прошение. Так мне кажется. Но я его не подал. Впрочем, если бы я и получил в этом году отсрочку, какая гарантия, что в будущем году система отсрочек не будет отменена? А все-таки не раскаиваюсь ли я? Я не могу этого отрицать, так же как не могу и утверждать. И то и другое было бы ложью. Господин Канно посоветовал мне сказать все отцу и братьям, чтобы они приняли необходимые меры. Не сомневаюсь, что братья тут же забегали бы и развили бы бешеную деятельность. К тому же есть такой удобный человек, как господин М. Этот полковник медицинской службы любит оказывать услуги, любит он и деньги. Если даже теперь уже ничего нельзя сделать с отсрочкой, он посоветует какой-нибудь другой выход и сам наверняка не пожалеет сил, чтобы помочь. Что же будет, если в результате меня признают негодным к военной службе? Ведь мое желание пойти в армию продиктовано стремлением избавиться от слепого подчинения чужой воле, которая всегда надо мной тяготела. А если меня Забракуют, я вновь и вновь вынужден буду покоряться. Поэтому я делаю все, чтобы скрыть тот факт, что я не оформил отсрочки. Если мои близкие вступят в тайный сговор с кем-либо из военных врачей в призывной комиссии, в конечном счете решение все равно будет зависеть от меня. Какие бы наводящие вопросы о состоянии здоровья мне ни задавали, я буду настаивать на своем: здоров! Инфильтрата в легких последнее время рентген тоже больше не показывает. У них нет оснований признать меня негодным. Я не сомневаюсь, что буду признан годным. Ну а если меня все-таки забракуют? Или если я буду признан годным, но отпаду по жеребьевке? Счастливый ли я игрок? Ждет ли меня в игре победа или поражение? Как бы там ни было, никто этого не знает. Но я не могу ждать, зажав игральные кости в руке. «Будь хозяином своей судьбы! Действуй смело и выпей приготовленную тебе чашу — все равно, сладкая она или горькая!» — вот на что мне надо решиться.