С этими словами Сёдзо достал из портфеля и положил на край стола, против которого сидел Ясудзо, толстую общую тетрадь в коричневой обложке из ледерина, на которой во всю ширину наклейки жирным шрифтом было выведено «Для заметок», а ниже стояли инициалы С. И. Сёдзо замолк. Эти две буквы, словно капельки едкой, обжигающей до боли жидкости, глубоко проникли ему в душу. О том, что Синго скончался в военном госпитале, он не знал до позавчерашнего дня, то есть до своего возвращения из Токио. Печальная весть ошеломила его, а дневник, в который он заглянул согласно условию, буквально потряс Сёдзо. И однако из глаз его не выкатилось ни одной слезинки — он должен был выполнить долг, и долг этот требовал огромного морального напряжения. Но сейчас, когда эта тетрадь уже лежала здесь на столе, наступила душевная разрядка, и Сёдзо стало легче. Он быстро заморгал глазами и, вытащив платок, высморкался. Подперев кончиками пальцев левой руки свежевыбритый синеватый подбородок, Ясудзо не спускал с него глаз. Когда тетрадь появилась из портфеля и легла на стол, он искоса взглянул на нее, но не притронулся, не сделал попытки заглянуть в нее. Гладко выбритая голова обнажала контуры его черепа от узкого лба до затылка. Сидел он, выпятив грудь и высоко закинув колено, словно собирался положить ногу на подлокотник кресла, и поза эта наводила на мысль, что ему очень пошли бы красные с зеленым погоны и петлицы. Впечатление это еще усиливал костюм цвета хаки из отличной шерстяной ткани, какую носили офицеры. Вращаясь в кругу военных, он, видимо, незаметно усвоил себе их манеры, и даже когда он кончиками пальцев подпирал гладковыбритый подбородок, это, очевидно, было подражанием тем же военным.
Неподвижный острый взгляд Ясудзо не смягчился даже тогда, когда на глазах Сёдзо выступили слезы, а лицо побледнело. Он отдернул пальцы от подбородка, а затем скрестил руки на груди. Как бы показывая этим жестом, что он с трудом сдерживает в себе желание ударить собеседника, Ясудзо с нескрываемой ненавистью сверкнул глазами.
— Что ж, теперь все понятно,— произнес он, словно говоря самому себе, и затем внезапно повысил голос: — Это вы подстрекали Синго!
— Что вы хотите этим сказать?
— По-моему, это и так ясно. Синго с детства был послушным ребенком и никогда не перечил родителям и старшим братьям. А в последнее время его как будто подменили, и это несомненный результат вашего влияния. Пойти на военную службу, когда была возможность получить отсрочку, да еще не посоветоваться ни с кем, молчать до самой последней минуты — на такое безрассудство прежний Синго не был способен. Что вы ему внушали? Вы красный, это всем известно, но разлагать своей пропагандой честного, неиспор-ценного мальчика — это уж чересчур! К таким людям я постараюсь применить соответствующие меры!
Ясудзо говорил резко, словно вколачивал гвозди. Намек его был совершенно ясен, а выполнить свою угрозу ему, видимо, не представляло труда. У въезда на новый мост торчал жандарм. Для Ясудзо это был просто один из рядовых служащих завода, а его рука с красной повязкой была куда более мощной, чем та, которая схватила когда-то за шиворот Сёдзо. Но слова Ясудзо не вызвали у Сёдзо ни удивления, ни испуга. Он не воспринял их как угрозу. Удивительное дело, теперь он не испытывал ни малейшего страха перед опасностью такого рода. Но его обожгла мысль: если бы он действительно вел, по выражению Ясудзо, «красную» пропаганду, то Синго, возможно, не стал бы так легко солдатом. И, следовательно, не было бы этой нелепой смерти от дизентерии в полевом госпитале — смерти, еще более нелепой, чем смерть от пули. Именно раскаяние мучило Сёдзо с тех пор, как он прочел записки Синго. И чем глубже он понимал, чего добивался Синго, чего он искал, тем яснее ему становилось, что Синго пробирался ощупью в темноте. Этим-то и объяснялось их сближение, и тем горше ему было сознавать свою собственную трусость, ведь из трусости он не назвал Синго хоть одну книгу, которую ему следовало бы прочесть. И сейчас он мучился не столько из-за отсутствия мужества, из-за своего малодушия или слабости, сколько из-за раскаяния, что он совершил тяжелую, непоправимую ошибку. Слушая несправедливые нападки Ясудзо, Сёдзо стоял опустив голову и пристально смотрел на студенческую тетрадь. Навернувшиеся на глаза слезы высохли, на душе было тоскливо и пусто. Ему не хотелось оправдываться, да и что он мог сказать в свое оправдание? Тем не менее он тихо заговорил:
— Я понимаю, слова ваши вызваны горечью утраты, вы потеряли брата, чудесного человека, и поэтому я не стану вам возражать, что бы вы ни говорили. Но вы глубоко ошибаетесь. И если бы Синго живой и невредимый присутствовал сейчас здесь, он лучше чем кто-либо сумел бы вам это разъяснить.