— Хозяин! Хозяин! Господин Канно! — донесся вдруг откуда-то сзади пронзительный голос.
Сёдзо только что собирался зайти в маленький цветочный магазин, расположенный у подножия лестницы. Оглянувшись, он увидел, что к нему мчится на велосипеде мальчик из магазина брата, бойкий, проказливый паренек Хая-си, прозванный Малявкой. Казалось, он сидит не в седле, а в большой, прикрепленной к багажнику корзине. Изо всех сил налегая на педали, он продолжал кричать:
— Куда это вы забрались? Все прямо с ног сбились, ищут вас. Просили вас поскорее пожаловать к брату. Дядя ваш уже там... Что? Да кто-то звонил из управы.
Малявка был непочтительно ссажен с велосипеда, и в мгновение ока на нем очутился Сёдзо. Его ноги в коричнев вых кожаных ботинках лихорадочно нажимали на педали. Они словно превратились в поршни паровой машины и работали сейчас с точностью механизма. Сёдзо стремительно вскочил на велосипед, повинуясь бессознательному рефлексу. В мозгу вспышкой мелькнула лишь одна мысль: красная повестка. Когда дело касалось представителей какой-нибудь из видных фамилий города, то обычно заинтересованное лицо уведомляли конфиденциально за день или хотя бы за несколько часов до официального вручения повестки о мобилизации. Страх перед красной повесткой находил на Сёдзо приступами, как лихорадка. Бывали дни, когда, проснувшись среди ночи и вспомнив об угрозе мобилизации, он уже больше не мог заснуть из-за нервного напряжения. Затем наступали периоды полнейшего равнодушия. В связи с обостренной обстановкой на южном фронте нередко на фронт отправляли главу семьи —- отца двух-трех детей. Поскольку Сёдзо принадлежал к числу тех, кого могли призвать в любую минуту, хотя он, по счастью, еще не попался в эти раскинутые сети, периоды страха все чаще сменялись периодами апатии, и они становились все длиннее. А может быть, беда пройдет стороной? Страстное желание, чтобы так оно и было, незаметно перешло у него в уверенность, что так и будет. Сейчас у Сёдзо был как раз период апатии. Неожиданная смерть Синго в госпитале, сожаление о погибшем друге ни на минуту не вызывали мысли, что нечто подобное может стрястись с ним самим. И уже по одной этой причине удар был неожиданно болезненным. Удивительное дело, Сёдзо как-то не отдавал себе отчета в том, что судьба уже вынесла ему свой приговор, что вся его жизнь терпит крушение. Скорее у него было такое ощущение, будто какая-то нелепая сила, все смешавшая и перепутавшая, навалилась на него, как черный ураган, вовлекая в гигантский водоворот. Что будет с Марико? Мысль о ней была неотделима от страха перед красной повесткой. С тех пор как он женился, он боялся уже не за себя, а за жену. Но даже этот страх сейчас, как ни странно, исчез — черная буря целиком поглотила его. Вернее, подхвативший Сёздо стремительный поток был столь безжалостен и неукротим, что все чувства как бы отступили перед ним. И все же незаметно для него самого глаза Сёдзо увлажнились, и скупые мужские слезы скатывались по щекам и оставляли на губах соленый вкус. Впервые по-настоящему ощутил он свою беду. Как ни боялся он призыва, когда он думал о нем, первою его мыслью всегда была мысль о жене, о том, что это прежде всего ей причинит неутешное горе. Но сейчас ему было жаль и себя. С первых дней их любви Сёдзо знал, что он является опорой для Марико, и вдруг впервые с удивлением почувствовал, что не он для нее, а она ему служит опорой. Однако он вряд ли сумел бы выразить эти свои мысли, вернее, смутные ощущения. Не хватало ни времени, ни сил. Он знал лишь одно — что должен стремглав лететь к ней. Он дрожал как в ознобе, краска заливала лицо, покраснела даже шея, глаза сверкали. Он не сознавал, по каким улицам и с какой скоростью мчится.