После того как они вступили в пределы Хэнани, стало как будто теплее, хотя, возможно, это только казалось. Но на фоне февральского вечернего неба фигура солдата в одной рубашке, стоявшего среди голых низкорослых деревьев, казалась застывшей и одинокой. Он, этот высокий, стройный мужчина, видно, не чувствовал ни холода, ни течения времени. Пока Сёдзо не отрываясь смотрел на солдата, в душе его произошло что-то странное. Фигура на краю обрыва — это был уже не незнакомый солдат энской части, это он сам, Сёдзо, а человек, который смотрит сейчас с открытой платформы, это тот солдат в белой рубашке и бриджах защитного цвета, что стоит словно неживой там, на горе. Впервые Сёдзо ощутил с такой силой ту пропасть, которая легла между ним, теперешним, и всей его прошлой жизнью в Японии. Тоска по Марико обожгла ему грудь. Тоска крепла, он тосковал теперь по всему, что было в его жизни и что он оставил на родине. И дядя, и даже старший брат и его жена были ему сейчас дороги. И если бы ему вспомнилась госпожа Ато, с которой его соединяла лишь случайная связь, то даже для нее, вероятно, нашлось бы место в его душе.
Открытые платформы бежали вперед а какой-то тупой добросовестностью, глухо постукивая на стыках рельсов. Сделав широкий полукруг, поезд обогнул подошву горы, и фигура солдата исчезла. Сумерки совсем сгустились. Темно-голубой воздух, казавшийся блестящим, постепенно заволокло сероватой дымкой, И причиной тому был не только дым, поднимавшийся из пещер,— на землю пал вечерний туман. Туман срезал угол утеса, и тот плыл в пугающе высокой пустоте, похожий на огромный черный кулак. Сёдзо не отрывал от него глаз.
«Приказ по энскому батальону
Третьему отряду фуражиров под командованием подпоручика Ито выступить в северном направлении. Каждой роте завтра в 9.00 выслать на площадь перед штабом батальона по десять солдат в полном походном снаряжении. Провианта взять на десять дней. Третья рота выделяет для отряда легкий пулемет, а восьмая рота — гранатомет».
Штаб батальона, расположившегося в сравнительно большом для этого района городке К., находился около пруда, недалеко от разбитого бомбами вокзала. Через большой пруд был переброшен узенький земляной мостик, разрезавший его пополам. По ту сторону пруда против штаба раньше, по-видимому, была оживленная шумная улица, о которой сейчас напоминали лишь оставшиеся груды щебня.; Теперь там стояли лишь лотки торговцев. Однако всякой снеди на них было предостаточно, чтобы удовлетворить нехитрый солдатский аппетит. Особенно вкусной оказалась похожая на пухлые рисовые лепешки сушеная сладкая хурма, сплошь покрытая белой сахарной пудрой,— не зря она стоила дороже, чем пампушки, арахис или плоды ююбы. В то утро, когда солдаты из расквартированных поблизости частей в соответствии с приведенным выше приказом направлялись к месту сбора, огибая пруд или пересекая его по мостику, лоточники не торговали. Не было слышно и идиллических звуков, в хорошую погоду доносившихся с дамбы,— стука вальков, которыми женщины, сидя на корточках посреди сухого тростника, колотили белье. В Японии никто не стал бы стирать в таком пруду. От стоячей воды стального цвета исходило зловоние, в воду сваливали всевозможные отбросы. Однако сейчас освещенный косыми лучами еще не поднявшегося солнца пруд сверкал утренней чистотой и еще живописнее казалась старинная, заострившаяся кверху ламаистская пагода, возвышавшаяся над крышами селения.