Деревня А. не была исключением из правила. Так же, как и везде, здесь были высокие и голые старые деревья с узловатыми ветвями, похожие на вязы или дерево гинко; площадь, на которой сложен был общий каменный колодец, расходившиеся от нее во все стороны крестьянские дома с соломенными крышами и усадьба помещика с черным кирпичным забором и изогнутой черепичной крышей. Все эти характерные особенности китайской деревни были здесь налицо, но селение было больше обычных — в нем было дворов сорок-пятьдесят. И все тут производило впечатление зажиточности и порядка: колодец, вокруг которого площадь была вымощена каменными плитами, крепкие запертые двери домов с наклеенными на них талисманами в виде изречений на красной бумаге и низкие земляные заборы. Но нигде не было видно ни души и не слышно ни звука.
С прибытием отряда в опустевшей деревне становилось оживленно, как в базарный день. Солдаты бегали взад и вперед по узким улочкам, перекликались, переругивались, смеялись. В каждой фанзе они чувствовали себя как дома. Никто им не мешал, они свободно заходили, куда хотели, и везде отлично ориентировались. Если в хлеву за глинобитной перегородкой свиньи нет, значит, ее затащили на чердак и спрятали там в соломе. Двери, которые нельзя было открыть, солдаты взламывали, обшаривали все закоулки в доме, простукивали стены, проверяли даже земляной. пол — рыхлый он или утоптанный. К каким бы ухищрениям ни прибегали жители деревень, солдаты немедленно разнюхивали все тайники. Для фуражиров эта задача была важнее разведки.
Пшеницы и проса было найдено даже больше, чем ожидали. Реквизированный хлеб свозили на поле. Повозки с волами только доставляли его туда; их сейчас же разгружали, так как они были нужны для завтрашней реквизиции в других деревнях. Всю добычу можно было оставить на несколько дней под открытым небом, ибо до наступления сезона дождей нечего было опасаться, что она промокнет. Местность походила теперь на военную базу: Лошади, вытянув длинные шеи, выбирали из кормушек только что засыпанный овес, протяжно мычали быки, солдаты сновали взад и вперед.
На площади начали варить рис для ужина. Вокруг колодца солдаты мыли рис в котелках. Уже горели костры.
Из домов притащили котлы. Закололи свинью. Тушу с еще запекшейся кровью и овощи резали штыками. Даже хозяйки, вечно сетующие на свою занятость домашними делами, на кухне становятся удивительно оживленными; солдат сейчас охватило подобное возбуждение.
Пожалуй даже, они стряпали с тем примитивным наслаждением, какое испытывали мужчины до того, как они уступили кухню женщине,— в те первобытные времена, когда после удачной охоты они сами готовили себе пищу и наедались до отвала одни, не подпуская женщин к своим кострам. Больше всего солдат радовало, что удалось раздобыть свинью, но немало добыли также домашней птицы и яиц. Тут внесли свою долю и Сёдзо с Исода.
В китайских фанзах темно, как в погребе, и, когда войдешь, не сразу разберешься, где кухня, а ведь именно там часто бывала припрятана кое-какая еда. Но на этот раз, когда наши два солдата пошарили в очаге, они только выпачкали себе руки в золе — найти ничего не удалось. Сёдзо предложил уйти. «Сегодня и так достаточно всякой еды»,— сказал он Исода. По пути сюда они видели, как в крестьянском дворе один из солдат, окруженный зрителями, ловко сдирал со свиньи шкуру. Однако Исода был куда пронырливее Сёдзо. Глаза на его круглом, как у ребенка, лице поблескивали и шарили в полумраке по всей фанзе. На земляном нешироком возвышении, устроенном вдоль всей стены напротив очага,— такие возвышения, как и божницы, имеются в каждой фанзе — с края был вставлен серый кирпич. Сейчас он лежал немного криво, как положенная второпях крышка. Это не укрылось от взгляда1 Исода. Присев на корточки, он с усилием вытащил кирпич и радостно вскрикнул. В темном углублении на самом дне стояла полная корзиночка яиц, похожих на крупные жемчужины. В последнее время военное начальство требовало бо-лее обходительного, хотя бы внешне, обращения с мирным населением, чем в начале войны. За все реквизированные продукты и вещи полагалось платить. Но никто не являлся за деньгами. Когда Сёдзо вместе с другими солдатами впервые вломился в китайскую фанзу, на память ему пришло одно место из «Румынского дневника» Кароссы. Находясь в немецкой армии, действовавшей против Румынии, автор оказался однажды в румынском крестьянском доме. Чтобы спасти от своих товарищей, грабивших дом, прекрасную ценную вышивку, которую бежавшие хозяева в спешке оставили в незакрытом шкафу, он встал перед шкафом, стараясь загородить его от других. А он, Сёдзо, поступил бы так же в подобной обстановке? Почувствовав в душе сомнение, Сёдзо испугался: неужели эта грубая атмосфера армейской жизни, в которой он находится всего лишь несколько месяцев, уже успела развратить его?