Однако армейская жизнь не позволяет посвящать каким бы то ни было размышлениям больше пяти минут. Сёдзо свернул на дорогу, обсаженную деревьями гинко, у которых одна сторона стволов сверкала в лучах заходящего солнца, а та, что была в тени, казалась черной. Не успел он сделать несколько шагов, как на дорогу гурьбой высыпали солдаты. Их резкие окрики сразу вернули Сёдзо к действительности, вновь превратив его в обычного солдата. . „
— Эй, Канно!
— Чего ты здесь шатаешься?
— Столы тащи!
— Хорошо, понятно!
Готовясь поужинать со всеми удобствами, солдаты вытаскивали из домов квадратные столики, составлявшие необходимую принадлежность в самой бедной фанзе. Столики расставляли на площади.
— А где Исода?
— Где-нибудь околачивается, язык чешет!
—- Тащите его сюда мигом!
Исода тотчас явился. Стоя кружком на дороге, солдаты обсуждали, сколько потребуется столов.
— Чем больше, тем лучше. Лишние не помешают.
— Лишние поломаем и пустим на дрова!
— Возьмем где поближе!
Итак, Сёдзо вновь превратился в грабителя и вместе с другими побежал обшаривать дома, разбросанные около дороги, помешкав секунду лишь для того, чтобы погасить сигарету носком башмака и сунуть окурок в карман — жаль бросить, ведь можно потом докурить. За такое промедление он в Японии, в казармах, получил бы оплеуху, но здесь можно было позволить себе такую вольность — ведь он имел дело с такими же рядовыми, как он сам. Да и вообще в отряде фуражиров была более спокойная обстановка — солдаты чувствовали себя как на пикнике, и за те самые столы, которые они тащили сейчас на площадь, они садились все вместе, с командиром отряда во главе.
— Ефрейтор Хама, проснитесь!
— Ох! Ох! — спросонья застонал ефрейтор.
— В горах какие-то огни!
Хама пробурчал что-то с недовольной гримасой и повернулся на другой бок. Он единолично занимал на кане самое удобное место, а у другой стены, ближе к выходу, спали рядом Сёдзо и Исода — так их сегодня распределили на ночлег. Завернувшись в одеяло, Исода уже спал сладким сном, и разбудить его можно было только одним способом: выстрелить у него над самым ухом. Сёдзо засиделся в тот вечер допоздна. Пришлось, кроме своих собственных, почистить и башмаки ефрейтора. Исода хоть и не со зла, но всегда ухитрялся свалить подобные обязанности на Сёдзо. Затем Сёдзо при свете свечи осмотрел свою ногу, которую стер в походе, и заклеил лейкопластырем загноившуюся ранку. Надо было бы сменить порвавшиеся носки, но в запасной крепкой паре у него, как у всех солдат, хранился рис, который им выдавали, отправляя на несколько дней из части. (Так же Сёдзо поступал еще и в школьные годы, во время экскурсии в горы на летних каникулах.) Волей-неволей он взялся за починку выстиранных прохудившихся носков. Порывшись в вещевом мешке, нашел наконец иголку и моток ниток; на заплату употребил марлю и довольно ловко справился в делом. Недаром он писал жене: «Как вернусь домой, Ма-рико, всю штопку возьму на себя — так и передай дядюшке и тетушке». В письмах к близким он нарочно при-, бегал к шутливому тону. За работой ему вспомнилось, как в юности, когда он учился в колледже, мать, собирая его в дорогу, дала ему с собой на всякий случай швейные принадлежности: иголку с большим ушком, какими пользуются для стежки одеял, и красную лакированную катушку, на которой были отдельно намотаны белые и черные нитки, (Может, пуговицу понадобится пришить, сынок.) Про ка-тушку мать сказала, что хранит ее еще с тех пор, как девочкой училась шить, Сёдзо всякое дело делал с великой тщательностью. Эта черта характера проявилась и сейчас. Старательно починив оба носка, он надел их и тотчас почувствовал облегчение — боль в ноге как будто утихла. Однако часы показывали уже около одиннадцати. Вспомнив о завтрашнем дне, он поспешно затолкал в вещевой мешок разбросанные вещи. И тут пришла усталость, стало клонить ко сну.
Уборная, устроенная весьма примитивно, была на задворках за свинарником, поскольку свиньи подбирали все нечистоты. Ночной холодок, обычный для континентального климата, даже в жаркое лето скрадывает неприятные запахи. Возвращаясь в дом, Сёдзо широким шагом пересекал двор и вдруг, подняв глаза, заметил огни.