— Это в горах! — неожиданно для себя произнес он вслух.
Над головой залегла густая тьма, но у горизонта небо было светлее — цвета разведенной синей туши, и в нем словно светил где-то спрятавшийся месяц, а на этом фоне черной стеной вырисовывался горный кряж. Плоский сверху, он очертаниями напоминал нагорье, у левого края он круто изгибался, образуя нечто вроде гигантского кресла, как это заметили солдаты, любовавшиеся им еще при свете заходящего солнца. Огни виднелись в том направлении, где было сиденье этого кресла. Само собой разумеется, Сёдзо тотчас же подумал о партизанах. Но если даже допустить, что у них там база, зачем они жгут костры глубокой ночью? Ведь это несомненно костры. Как при ночном пожаре, огни казались ближе, чем были в действительности, и словно двигались.
Если бы Сёдзо не знал, что в горах скрываются партизаны, возможно, эти красивые оранжевые пятнышки, мерцавшие на черном склоне горного хребта, напомнили бы ему огни, горевшие в сумерки в знакомых с детства горах, когда там выжигали сухую траву,— ребенком он по вечерам любил смотреть, как они горят вдалеке за рекой, протекавшей через его родной город.
Но сейчас ему было не до того. К мысли, мгновенно приписавшей далекие огни партизанам, вдруг присоединилась еще одна догадка, и он бросился.к дому.
— Наверно, партизаны сигналы подают! — выкрикнул он, словно передавая приказание начальства, и бесцеремонно принялся трясти обеими руками спящего Хаму,— Вставайте, посмотрите!
Хама наконец приоткрыл глаза; над вещевым мешком, служившим ему подушкой, поднялась его голова, заслонившая свечу, горевшую у изголовья, и отбросила огромную тень на потолок. Увидев, кто наклонился над ним, Хама вдруг сверкнул глазами и рассердился.
— Какая дурацкая привычка! Среди ночи кричать у человека над ухом!
— Извините, пожалуйста,
И рядовой Сёдзо Канно бессознательно стал навытяжку перед ефрейтором Хамой, который, вероятно, был года на два, на три моложе его. Он доложил ефрейтору о подозрительных огнях в горах и о своих опасениях по этому поводу.
— Я подумал, может быть, это партизаны подают сигналы. Надо бы сообщить об этом командиру отряда.
— А часовые зря поставлены, что ли? Если что неладно, они доложат и сами, без чужих советов, Какой ретивый нашелся!
— Слушаюсь!
Подпоручик Ито ночевал в помещичьем доме, стоявшем в конце аллеи. Если бы кто-нибудь из часовых, поставленных у входа и выхода из деревни, побежал доложить об этих огнях, из фанзы были бы слышны торопливые шаги по дороге. Но поистине идиллическая тишина, царившая в то время, пока Сёдзо штопал свои носки, ничем до сих пор не нарушалась. Никаких приказов, которые должны были бы последовать за таким докладом, тоже не было. Может быть, считали, что в этом нет необходимости? Но, может быть, часовые расставлены так, что им не видны эти огни?
Партизаны — это, конечно, не регулярные войска. Практически они не могут оказать большого противодействия, их борьба — это сопротивление отважных, но плохо вооруженных людей, однако за ними стоят народные массы, возмущенные беззаконным вторжением и насилием врага. Разумом Сёдзо понимал и принимал партизанское движение. Ему приходило на ум, что, будь он на их месте, он без всякого колебания действовал бы так же, как они, иначе он стал бы презирать себя. И все же вымуштрованный солдат Сёдзо Канно, стоявший навытяжку перед ефрейтором, который был младше его по возрасту, но старше по службе, считал себя обязанным предупредить начальство о подозрительных огнях.
— Из-за тебя и сон прошел! — Хама отбросил одеяло и, резко приподнявшись, сел, скрестив ноги.
— Ты же знаешь, что я, если не пропущу стаканчик, не могу заснуть. А сегодня, как назло, ни капли не удалось перехватить. Я только-только начал дремать и — нате вам — разбудили! !
— Виноват!
— А ежели виноват, то завтра раздобудь мне чего-нибудь этакого. Хоть ханжи, хоть чего другого — все равно, я ведь ничего необыкновенного не требую, лишь бы хмельное. Ведь для меня одна только радость в жизни — выпить. Ты вот подумай: ведь если бы все шло по порядку, меня бы давно уже отпустили из армии, я успел бы жениться и жил бы хозяином где-нибудь в самом центре Токио. Правильно? А я так и не вернулся с действительной. Гоняли меня и на советско-маньчжурскую границу, и в горы Тайхан, а теперь загнали вот в Хэнань. И нигде-то я войны настоящей не видел, а все этак вот: каждый день ломаешь себе башку, где бы да как бы достать корма для лошадей. Ну скажи, разве не обидно? Как же тут без вина обойтись?