Ворчание Хамы сменились громким зевком. Раскинув руки, он потянулся, потом нащупал ногами и надел аккуратно начищенные, стоявшие у края постели башмаки. Значит, и у него огни вызвали беспокойство. Сёдзо поспешно открыл перед ним дверь. Оба вышли во двор. И сейчас же Сёдзо услышал сердитый голос Хамы:
— Ну, где же они, твои огни?
Огни в горах исчезли. Их нигде не было видно. И сами горы уже не казались длинной и черной, как смола, стеной. Взошел месяц, и они стали цвета черненого серебра. Пока Хама мочился, Сёдзо смотрел на месяц, который выглядывал из-за облака, похожего на разбитую яичную скорлупу. С тех пор как он бегом вернулся в дом, чтобы разбудить Хаму, прошло, вероятно, минут двадцать. Теперь огни погасли, но Сёдзо уже не сомневался в том, что эти огни, горевшие короткий, определенный промежуток времени, были каким-то сигналом. Возвращаясь в дом, Хама был настроен уже более благодушно. Шутливым тоном он заявил:
— Да, подвел ты меня. Так что помни: с тебя причитается за это.
Сёдзо еще раз извинился и, подчиняясь слепой воинской дисциплине, уже не заикался об исчезнувших огнях.
На следующий день в девять часов утра двинулись дальше. Отряд направился в деревню С., расположенную менее чем в пятнадцати километрах от деревни А. Она лежала по ту сторону гор. Здесь было меньше дворов, чем в деревне А., но фуража и прочего удалось добыть столько, что теперь все семь повозок были нагружены доверху. Поход оказался успешным и не очень дальним. Настроение улучшилось, и все чувствовали себя как на веселой прогулке. На обед опять зарезали свинью. Не было недостатка также в курах и в яйцах. Несомненно, были и тайные личные трофеи. Веки у Хамы чуть покраснели, словно их подвели красной тушью, и он хитро улыбался Сёдзо. Казалось, Хама забыл, какое условие поставил он вчера своему подчиненному. Впрочем, Сёдзо не очень заботила мысль о водке для Хамы, его беспокоил случай с огнями в горах и волновал вопрос: доложили ли о них часовые и не видел ли их еще кто-нибудь из солдат, случайно выходивших в это время на улицу. Поэтому и сами горы сейчас казались ему другими, чем вчера ночью. Они выглядели отсюда несколько по-иному. Огромное кресло теперь вздымалось прямо перед ним, отчетливо вырисовываясь на голубом небе, а отвесный утес, служивший как бы спинкой этого кресла, казался сейчас еще более грандиозным, чем он выглядел вчера, когда на него смотрели сбоку. На этом каменном кресле, по-видимому, и горели тогда огни. Заросли низких, с набухшими почками, деревьев, пронизанные солнечным светом, покрывали гору, как пушистое серовато-зеленое одеяло.
Исода крепко спал до самого утра и поэтому ничего не знал о ночном происшествии. Сёдзо ничего ему не рассказал. Когда рассказываешь другому свой страшный сон, это не производит на слушателя особого впечатления. Так и на Исода этот рассказ не очень бы подействовал и не вызвал бы в нем опасений. К тому же сейчас все мысли Исода были заняты поисками картофеля. Он впервые участвовал в экспедиции фуражиров и сейчас с наслаждением мечтал о том, как он обнаружит хранящийся у крестьян картофель, отварит и вдоволь поест, Молодой парень, выросший на острове Кюсю, где выращивают очень вкусный картофель, стосковался по нем. В походе он про этот картофель все уши прожужжал Сёдзо.
— Знаешь, как его хранят? Под полом роется большая яма, и туда картофеля насыпают столько, чтобы на целый год хватило. И он там ничуть не портится! — говорил Исода на родном диалекте, как обычно, когда обращался к своему земляку Сёдзо.
— Гм...
— Только отдушину надо делать не больше, чем отверстие у мешка для риса. Лучше всего в яму за картофелем посылать ребятишек, Вот только найдется ли в этой деревне такой малец?
— Гм.
— В нашей деревне заливных рисовых полей мало, оттого даже в богатых домах по два раза в день давали вареную картошку или картофельные лепешки. Поэтому, когда меня взяли в солдаты и стали по три раза в день кормить рисом, я сначала обрадовался. Так сытно я еще никогда не едал. А сейчас вот до смерти хочется вареной картошки,
Сёдзо ничего ему не ответил.
Сёдзо навсегда запомнилось то страшное злодеяние, свидетелем которого он был вскоре после своего прибытия в часть.
В темной комнате с земляным полом на круглом плоском камне, выпрямившись, сидит старуха китаянка. Ее маленькое морщинистое лицо и космы седых волос кажутся застывшими, словно они тоже из камня. Окаменелым кажется и все ее тело, закутанное в одежду настолько грязную, что невозможно понять, какого она цвета — то ли синего, то ли черного. Под дугами все еще красивых бровей почти не видно глаз, утонувших в складках ее морщинистого, изможденного лица. Старуха была слепа. Она сидела на камне, служившем крышкой погреба.