Повинуясь безотчетному порыву, он бросился вон из фанзы. Его выгнал из этого дома и страх и внезапно созревшее решение—бежать от этой гнусности, даже если его ждет взыскание.
Огивара, по-видимому, тоже улизнул. С лопатой в руках возвратился один Сагами. Не прошло и пятнадцати минут, как послышалась команда: «Становись! Сбор! Сбор!»
Солдаты, перекликаясь, выбегали на дорогу из всех закоулков, их голоса и быстрые шаги заставили Сагами отказаться от своей добычи, притаившейся в погребе, хотя он уже начал раскапывать землю. Досада и гнев еще более распалили его дикую похоть. Не имея возможности наброситься на женщину, он дал еще более ужасный выход своим страстям. Выхватив висевшую на поясе ручную гранату, он бросил ее в погреб.
Сагами предстал перед военным трибуналом в Пекине. Старые его сослуживцы знали, что после расквартирования в К. он однажды уже сидел под арестом на гауптвахте за насилия над женщинами. Но Исода ничего не узнал о преступлении, совершенном Сагами в реквизиционном отряде. Случай этот не предали огласке, так же как и злополучное происшествие, имевшее место недели две тому назад: тогда во время учебной стрельбы снаряд разорвался в десяти метрах от орудия, весь орудийный расчет погиб, и многих ранило. В ту пору Исода находился еще в отдельном отряде, который стоял в горах в восьмидесяти километрах к северо-западу.
После обеда праздничное настроение возросло. Необходимое количество фуража было уже собрано. Часа через два отряд должен был быть готовым двинуться в обратный путь, и теперь солдаты с особым рвением принялись искать то, что нужно было им самим. Искал ли Исода картофель, по которому истосковался, Сёдзо не знал. Вспоминая с ужасом и отвращением то, что случилось в фанзе старухи, он не хотел помогать в поисках Исода. К тому же у него разболелась нога. После обеда, когда все мыли котелки у колодца, Сёдзо не свойственным ему властным тоном сказал Исода:
— Засыпанный на хранение картофель держится только зиму, а сейчас сколько ни ищи, его все равно не осталось. Так что ты это дело брось!
Неизвестно, последовал ли Исода его совету, но он где-то разыскал и привел с собой мальчика — как раз такого, чтобы спустить его в картофельную яму. Ребенок держал оплетенный глиняный кувшин с кунжутным маслом. На площадь у колодца, которая в каждой деревне служила местом сходок, Исода притащил таким образом сразу два трофея.
— Эй! Откуда взялся звереныш? Сколько же ему лет-то?
— Да лет шесть-семь, не больше.
— Если бы это была девочка, выросла бы красавицей.
Солдаты столпились вокруг мальчика, словно он был каким-то редкостным маленьким зверьком. Исода рассказывал, как он нашел мальчишку. Малыш забился в сарай с сельскохозяйственным инвентарем на краю деревни. По-видимому, он пришел из ближайшего селения, принес родственникам масло, но они убежали, а так как в деревне хозяйничали японские войска, то мальчишка спрятался.
— Надо бы заставить нашего Би-бах-бах — Юна поговорить с ним.
— А разве Юн знает японский язык?
— Как же, Би-бах-бах немного говорит по-японски.
— Странно! А ведь он делает вид, что ничего не знает и не понимает.
Теперь все заговорили о Юне.
Юн Шен был одним из возниц. Все они, так же как их телеги, в глазах солдат служили лишь средством для перевозки реквизированного фуража, а потому их имена никого не интересовали. При деловых отношениях достаточно было обращаться с ними так же, как с населением тех мест, куда вторгалась японская армия: «Эй ты!», «Пойди-ка сюда!», «Дурак!» Юн был исключением из общего правила прежде всего благодаря своей необычной внешности. Это был худой человек почти двухметрового роста. На его коричневом лице выделялся прямой крупный нос. Глаза были черные, раскосые, а подбородок и щеки до самых ушей окаймляла темная полоска бороды. Носи он вместо круглой китайской шапочки тюрбан, и его легко было принять за араба или перса. По виду ему можно было дать и двадцать пять и пятьдесят лет. Но он отличался не только необычной внешностью, но и необыкновенным слухом. Особенно это проявилось, когда начались налеты самолетов Б-29. Сидя на козлах и изредка пощелкивая длиннейшим кнутом, он вдруг останавливал быков и, соскочив на землю, приникал к ней ухом. Казалось, все его длинное тело превращалось в слух. Он лежал так с минуту, словно вслушиваясь во что-то, доносящееся до него из глубин земли, потом вскакивал и, размахивая руками, кричал: