— Би-бах-бах!
Так солдаты называли самолеты Б-29. Это и стало прозвищем Юна. На голубом, совершенно чистом небе не было видно не только самолетов, но и ни единого облачка. Однако проходило две-три минуты, и солдаты тоже начинали различать гул моторов. Поблескивая серебряными нимбами пропеллеров, появлялись бомбардировщики, прилетавшие с юго-западной стороны, из Гуйлина. Сёдзо знал, что Юн никогда в таких случаях не ошибается, подобно тому как фазан безошибочно возвещает о надвигающемся землетрясении. Но любопытно, в какой степени Юн знает японский язык? Вполне возможно, что этот возница и понимает по-японски, но справедливо считает, что порой лучше прикинуться непонимающим. Ведь Сёдзо и сам придерживается этого правила. Ему легко давались иностранные языки. Занимаясь историей христианства, он сумел довольно быстро усвоить латынь. И уж конечно, без особого труда начал понимать в последнее время обиходный китайский язык, который постоянно слышал. Но, сопровождая младших командиров в местные китайские административные учреждения для каких-нибудь деловых переговоров, он всегда делал совершенно непонимающее лицо. Ведь если бы узнали, что его можно использовать как переводчика, то наверняка взвалили бы на него какие-нибудь неприятные обязанности.
Ребенок привлек всеобщее внимание. Когда отряд построился, чтобы выступить в обратный путь, он случайно оказался рядом с подпоручиком Ито.
— О! Смотрите, какой прелестный ребенок!
— Будь он девчонкой да лет на десять постарше, отличный был бы трофей,— сказал Уэда. У старшего унтер-офицера Уэда было худое лицо, раскосые, сверлящие, как буравчики, глаза и густые усы, придававшие ему какое-то странное сходство с писателем Мори Огаем. Он был холоден, суров и молчалив, но иной раз отпускал игривые шуточки.
Солдаты в ответ дружно захохотали.
Кстати сказать, Сёдзо всегда казалось, что колючий взгляд раскосых глаз старшего унтер-офицера слишком часто задерживается на нем. Уэда был в другом подразделении, и они непосредственно не сталкивались, за исключением случаев совместных действий, как, например, сегодня. И всегда взгляд старшего унтера вызывал у Сёдзо какое-то неприятное ощущение, как это бывает, когда чувствуешь, что за тобой незаметно наблюдают сзади. «Не пронюхал ли этот тип что-нибудь о моей университетской истории?»— думал Сёдзо.
Для Исода мальчишка с кувшином кунжутного масла был вполне достаточной добычей — она восполняла неудачу, постигшую его в поисках картофеля, которым ему так и не удалось поживиться. И во время марша он держал ребенка подле себя. Родная деревня мальчика лежала на полпути к деревне Б., но несколько ближе к горам. Поэтому до развилины дороги мальчик мог идти вместе с отрядом.
— Самая подходящая для тебя компания,— обернувшись, сказал с насмешкой ефрейтор Хама, ехавший на лошади во втором ряду. Солдаты и на это ответили взрывом смеха. И в самом деле, Исода, точно мальчишка, получивший щенка, которого ему очень хотелось иметь, улыбался во все свое румяное, круглощекое, совсем еще мальчишеское лицо, и ему очень нравилось, что рядом с ним шагает ребенок с кувшином.
Сёдзо достал из вещевого мешка карамельку и дал мальчику. Может быть, потому, что ему уже много надавали конфет, мальчонка не стал ее есть, а спрятал за пазуху. Одежда на нем была рваная, почти одни лохмотья. На ногах — матерчатые изорванные туфли. По виду он ничем не отличался от тех оборванных ребятишек, которые во время завтрака или обеда японских солдат высовывались из-за низенького заборчика, окружавшего ротную кухню, и клянчили хором: «Дайте горсточку риса! Дайте горсточку риса!» Солдаты уже привыкли к тому, что у большинства из этих оборванных, сопливых и грязных ребятишек были на редкость хорошенькие мордочки. Но этот мальчишка был особенно мил. Голова его, как обычно у китайских ребятишек, была наголо выбрита, и только надо лбом и на висках ему оставили небольшие косицы. Когда солдаты шутливо дергали его за эти косички, он не сердился, но и не улыбался. Да, ребенок этот ни разу не улыбнулся и ничего не говорил. Но при этом он не казался ни испуганным, ни печальным. Черты его лица были поразительно красивы; казалось, это какое-то маленькое неземное существо, которому чужды обычные человеческие чувства. Однако в его слишком правильных чертах чуть-чуть проглядывала дерзость. И все же, когда он со своим кувшином масла в руках, волоча рваные туфельки, шагал рядом с отрядом, он выглядел очень миленьким. Сёдзо подолгу смотрел на это детское личико, которое можно было назвать почти прекрасным, у него возникали мысли о собственном ребенке, который должен был родиться через два или три месяца. Как ни странно, лишь тут впервые получили зримое воплощение его мечты о будущем сыне.