Прошло минут тридцать. Да, да, не больше тридцати минут. Случилось это в тот момент, когда они, перевалив через низенький холм — такие холмы им уже случалось раза два преодолевать в пути,— перебрались через пересохшее русло реки, превратившееся просто в длинную впадину, и собирались выйти на дорогу среди пшеничных полей. Внезапно раздался залп. Стреляли им в спину.
— В цепь!—раздалась команда подпоручика Ито.
Он будто только и ждал этого момента. Солдаты моментально рассыпались цепью по полю, залегли, изготовились и открыли огонь.
— Повозки назад! — прозвучала новая команда.
Трое всадников, отчаянно ругая возниц, отогнали нагруженные доверху повозки из зоны огня. Та-та-та-та — застрочил легкий пулемет. Гранатомет тоже, как только его поставили в боевое положение, начал бухать. Как ни странно, солдаты действовали без суетливости, споро и ловко, как на ученье. Подпоручик Ито соскочил с лошади. Став на одно колено чуть позади солдат, продолжавших вести огонь, он приставил к глазам бинокль. Старший унтер-офицер Уэда на лошади носился из одного конца в другой и, подбадривая солдат, кричал, что партизан всего лишь небольшая кучка.
Сёдзо был на правом фланге с самого края. Он старался сохранить спокойствие. Но уж слишком неожиданно откуда-то с коротким свистом посыпались пули, как будто заполнив собой все окружающее пространство. Казалось, пошел вдруг немыслимый град. Пули пролетали над головой, неслись спереди, сзади, справа, слева, но все мимо, только отлетали стебельки хлеба и комочки земли. Несомненно, стреляли наугад. Но и Сёдзо не мог наметить определенную цель. Не то от волнения, не то от страха руки плохо слушались его. Однако уже через несколько минут он смог по дымкам, непрерывно поднимающимся широкой дугой, определить на глаз, что противник расположился полукругом, начиная от противоположного берега пересохшей реки и до холмов. Противник был не далее семисот-восьмисот метров, а от правого фланга еще ближе. Число вражеских солдат было трудно определить, но их было не так уж мало, как уверял старший унтер-офицер Уэда. Команды атаковать партизан не последовало. И реквизиционные отряды и саперы, заготовлявшие лес, при неожиданных стычках с партизанами, в особенности если те превосходили их числом, вступали в перестрелку только для проформы, избегая ввязываться в настоящий бой. Как бы там ни было, а нападение партизан, несомненно, было логическим следствием целой цепи событий, случившихся с позавчерашней ночи.
Конечно, все эти мысли лишь мелькали в сознании Сёдзо, проносились так же мгновенно, как пули, вылетавшие из его винтовки, и со стороны казалось, что он всецело поглощен перестрелкой. Распластавшееся среди пшеницы тело Сёдзо как бы слилось в одно с винтовкой, из которой он стрелял, и сам он превратился в совершенно другого человека. Это был уже не тот человек, который устрашился слепых глаз старухи, сидевшей в фанзе над картофельным погребом, и которому совесть не позволяла грабить дома китайских крестьян. Что-то дикое заговорило в нем, и куда-то исчезли вдруг те чувства, на которые не могли повлиять ни уставы, ни воинская дисциплина, ни побои, ни Обращение императора к армии. Сейчас он весь был полон ненависти. Стрелять, стрелять, стрелять, одолеть врага — ни о чем другом он сейчас не думал, ничего другого не чувствовал.
Огонь противника ослабевал. Вероятно, истратили слишком много патронов. Да и без этого для партизан, имевших лишь случайно добытые разнокалиберные ружья, даже один пулемет должен был представлять серьезную угрозу. Несомненно, противник начал отступать. Серовато-белое полукольцо дымков с одного края постепенно бледнело, как бледнеет радуга. Однако отступление на этом фланге, видимо, разожгло безрассудную отвагу у тех, которые залегли на другом фланге, у подножия холма. Вместо того чтобы последовать примеру своих товарищей, они пошли в наступление. Тогда пулемет, напоминавший птицу с длинным клювом, повернулся, и пули, как плевки, полетели в их сторону. Гранатомет тоже перенес огонь на новую цель. Но партизаны бесстрашно продвигались под огнем.
Сёдзо теперь вел огонь спокойнее, чем вначале. Но лицо его, прижавшееся к прикладу винтовки, все больше бледнело, как бледнеет оно у запойных пьяниц, когда их разбирает хмель. И действительно, перемена, внезапно происшедшая в нем, подействовала на него, как крепкое вино, он был похож на пьяного, который с полной естественностью и как будто сознательно совершает любые безрассудства, а на самом деле не отдает себе отчета в своих поступках. В каком-то бешенстве он безостановочно стрелял и был полон решимости не только убивать, но и совершать еще худшие жестокости. «