Ого! Сегодня суп со строганным мясом! Огурчики! Жареный карп! Вот уж удивил! А я все думал: карпа даже Чэн не сумеет достать! Я ведь, помнишь, как-то говорил тебе про карпа... Ну, молодец, молодец! Хм! , А ведь вкусно, черт возьми! Прекрасно! Прекрасно!"—восклицал он.
Капитан чуть не стонал от удовольствия, причмокивал, прищелкивал языком при каждой фразе и поглаживал свои густые черные усы, свисавшие до самого подбородка. Человек этот четыре с лишним года пребывал в Китае и не умел произнести ни одного китайского слова, но отлично справлялся с названиями китайских блюд. После того как появился Чэн, капитан завтракал по-прежнему в столовой вместе с унтер-офицером, но обедал и ужинал один в своей комнате, не спеша. Ординарец, прислуживавший ему за столом, должен был выслушивать, как бормочет капитан, опьянев от еды, и прищелкивает языком,— звук был такой, словно пробка вылетала из бутылки с шампанским. Как ни странно, спиртного капитан не любил.
Хама, Сёдзо и вся переведенная с ними группа солдат дней через пять уже освоились с новой обстановкой, и вскоре личный повар капитана Чэн сделался абсолютно необходимым и для старшего ефрейтора Хамы. Теперь его веки были постоянно красными точно так же, как и во время пребывания в городке К. Он не скучал по старой водке, которую продавали ему в ларьке около пруда, и не вспоминал о запечатанных кувшинах в полуразрушенном домишке старика китайца. Его плоское лицо с выступающим подбородком и широкими ровными бровями — такие физиономии часто встречаются у мастеровых и торговцев в Нижней части Токио — расплывалось в довольной улыбке. И, глядя на Сёдзо посоловевшими глазами, он пускался в откровенный разговор:
— Смотри-ка, Канно, а ведь правильно говорят: где приживешься, там и столица. Ведь местечко это — остров для ссылки! Я уж думал, что, может, еда какая тут и найдется, но насчет выпивки придется отказаться — амба! Но, видно, преславные святые все-таки пекутся обо мне.
— Стало быть, у Чэна водка не хуже, чем у старика? — спросил Сёдзо, сразу догадавшись, в чем святые покровительствуют Хаме.
Да, брат, хорошая водка, никак не ожидал, просто замечательная. И где только Чэн ее откопал? Да его о чем ни попроси,— все достанет. Правда, мне, кроме вина, и про-сить-то его не о чем. Вот Сагара, так тот, наверно, ему и по части девочек дела поручает. Не зря сегодня Сагара в деревеньку отправляется.
— Да, но ведь господин младший унтер-офицер никуда не ходит один.
— Тьфу ты! Вот ты всегда так. Ведь как будто и человек ученый, а ни черта ты в таких делах не смыслишь. Поэтому с тобой как с дурачком и обращаются. Да пусть с ним хоть сто человек пойдет! Что он от них, отделаться не сможет? А кроме того, солдаты есть солдаты, и каждый из них тоже не прочь там поразвлечься. Кстати, Канно, ты не собираешься держать экзамен на офицера?
—- У меня и мысли такой не было,— с неожиданной решительностью ответил Сёдзо.
Он сидел, скрестив ноги, в унтер-офицерской комнате с дощатым полом и чинил рубаху для Хамы. У того дрожали руки от постоянного употребления крепких напитков, и такие работы он, естественно, поручал Сёдзо. В качестве вознаграждения Хама давал ему прежде целую пачку сигарет «Золотой коршун», но в последнее время плата снизилась до пяти-шести штук. Видимо, часть сигарет шла теперь матери Чэна.
Унтер-офицерская комната находилась рядом с комнатой командира отряда в длинном узком здании недалеко от ворот. Будь это обычная часть, Хаму не поместили бы в этой комнате, но в отряде порядки были не такие строгие, и потому половина комнаты, отгороженная ширмой, была отведена Хаме. По натуре Хама был скорее молчалив, и только вино развязывало ему язык. Но как-то раз, тоже за починкой его белья, Сёдзо пришлось выслушать во всех подробностях историю о его связи с официанткой из второразрядного кафе на улице Умамити, о столкновениях с ее сожителем и о том, как все это надоело Хаме и он сбежал. Но неожиданный вопрос его об экзаменах на офицера Сёдзо совсем не желал обсуждать с ним. Впрочем, ответ, который услышал от него Хама, Сёдзо дал бы и другому Отказаться идти на фронт он не мог — за это его расстреляли бы, но и стать кадровым военным он не собирался. Он знал, что при желании смог бы получить офицерские погоны и привилегии, которыми чванились вышедшие из нижних чинов подпоручики и поручики, но знал также и то, какую неприязнь питают к этим выскочкам старые солдаты, и это укрепляло его в намерении до конца оставаться рядовым.