Сёдзо вдруг догадался, что невольно подошел к тем же сомнениям, которые мучили когда-то Синго. Этот чистый юноша писал в своем дневнике о смерти на фронте как о некоем искуплении и избавлении молодой души от мук, и с каким чувством безнадежности и безысходности шел он действительно на смерть, как боялся ее! Как завидовал он неприятелю — европейским и американским солдатам, которые, пусть по привычке, в последние предсмертные минуты взывали к богу. Нет ли тут сходства с письмом Марико? Пусть ее бог и очень похож на те сказочные видения, в мире которых она жила, но ее открытие бога, по-видимому, не было чистой выдумкой; более того, Марико вовсе и не открыла его заново, просто вера с самого начала жила у нее в крови. Хотя, казалось, Марико внешне ничем не отлича-i лась от других японских женщин, в голубом блеске ее шил роко раскрытых глаз, в правильных линиях носа, в вырази-: тельной улыбке, чуть округлявшей верхнюю губу, иной раз нет-нет да и проглядывало ее арийское происхождение. Да, дело именно в этом! Сёдзо даже произнес эти слова вслух, как будто видел перед собой маленькое овальное личико, будто обращался к самой Марико. Против голоса крови не пойдешь. Это так.,, И вдруг он сам содрогнулся от своих слов. Мысли о Марико оттеснил куда-то вдаль образ парти« зана в синей одежде. Этот китаец повалился навзничь рядом со стволом ююбы, который служил ему прикрытием, и не шевелился больше. Что же вдруг превратило двигавшегося всего минуту назад человека в бездыханное тело? Выпущенная в Сёдзо пуля, чуть царапнувшая каску, этот легкий чиркнувший звук? И только поэтому другой человек вдруг забыл все на свете? Только это и заставило его бросить гранату? Разве это не вскипела вдруг, не заговорила в нем кровь солдата японской армии?
Этот случай до сих пор владел воображением Сёдзо. Ведь он сам убил человека, которого можно было и не убивать, и при этой мысли он начинал ненавидеть голос крови. Эта война, провозглашенная от имени народа, от имени родины,— хитро задуманное зло, самое страшное зло.
На голове у Сёдзо была сейчас та же самая каска, что и в тот день. А винтовка в правой руке — разве это не та же самая винтовка, с которой он тогда бросился вперед? Вот он, как верный воин той самой системы, которую сам яростно отрицает, стоит глубокой ночью на сторожевой вышке. Почему же он не пытается бежать, бросив и каску и винтовку? Что это, просто страх перед возможной расплатой, или это тоже веление крови, следуя которому он, один из миллионов молодых японцев, разделяет судьбу, общую для всех японцев, и считает это справедливым, пусть даже его ждет смерть? Все, что он мог сделать, это не прибегать к уловкам. Если бы он хотел уклониться от призыва, этого вполне можно было бы добиться. Но он смело принял красную повестку.
На ступенях послышался стук ботинок, подкованных шипами. Пришла смена. Сёдзо вздрогнул и крепче сжал рукой винтовку. По какой-то странной фантазии ему вдруг показалось, что солдат, который сейчас сменит его, знает все, что он передумал при свете звезд, вспоминая письмо Марико. Обернувшись в сторону невидимой смены и стоя навытяжку, Сёдзо вслушивался в приближавшиеся шаги.
Не прошло и недели, как на холме с башнями произошли большие перемены. Младшего унтер-офицера Сагара возвратили в основной отряд, а взамен него прибыл назначенный фельдфебелем Уэда вместе с подпоручиком Хаяси и старшим унтер-офицером Нэмото. Объяснялось это оживлением деятельности партизан.