Марико, которую по случаю их путешествия определили в пансион, приходила теперь домой только по субботам. С первых дней приезда девочки из Америки она была отдана на попечение нянек. Ее отсутствие еще больше развязывало руки Мацуко, и она могла целиком отдаваться непрерывным развлечениям. Сама Мацуко, правда, этого не замечала и наверняка сделала бы удивленное лицо, скажи ей кто-нибудь об этом.
Можно было только удивляться отношению Масуи к увеселениям жены: он предоставлял ей полную свободу. Но проистекало это не из особой его любви к Мацуко. Он просто считал, что у мужчин есть свой мир, а у женщин должен быть свой. У мужчин есть работа, дела, а женщинам, которые не могут ни руководить акционерными компаниями, ни управлять банками, ничего не остается, как искать удовольствий в развлечениях и нарядах. Надо отдать должное господину Масуи, в данном случае он был совершенно чужд старозаветных, косных воззрений. Какую-то роль играло здесь и чувство жалости к Мацуко — он не забывал, что детей у нее нет, и единственным существом, на которое она может рассчитывать как на опору в будущем, окажется Марико. Состояние Масуи должен был наследовать его сын от первого брака. Поэтому справедливости ради Масуи считал себя обязанным предоставить жене возможность хоть пока пожить в свое удовольствие. А деньги, которые она при этом тратила, были для него такой мелочью, что и говорить о них не стоило. Вместе с тем за снисходительностью Масуи постоянно скрывалась угроза, немая и невидимая, но страшная, как торжественный и неумолимый судебный приговор. Можешь сколько угодно плясать, можешь кружиться в вихре удовольствий, но если малейшая тень падет на честь твоего мужа — пощады не жди! И Мацуко ни на секунду не забывала, что если она посмеет ему изменить, он, ни на мгновение не задумываясь, поднимется ночью с постели и, как паршивого котенка, вышвырнет ее за дверь. Сам Масуи, никогда не имевший дела с женщинами определенного толка, слыл в обществе человеком строгих правил. Уже одно это ко многому обязывало Мацуко, и она всегда была начеку, больше всего на свете боясь сделать какой-нибудь неверный шаг.
Как бы то ни было, Мацуко имела все основания считать себя счастливой. И теперь перед своими школьными подругами, которым она когда-то, выходя замуж, жаловалась на свою несчастливую судьбу, она, как ни в чем не бывало, на все лады демонстрировала свое благополучие: свой автомобиль, свои меха, свои драгоценности. Когда устраивался какой-нибудь благотворительный концерт, она, не задумываясь, брала на себя распространение двухсот-трехсот билетов. В общем она вела жизнь рассеянную, беспечную и довольно расточительную. Но иногда на нее вдруг находил стих бережливости. Подобно тому как отлично дрессированный зверь иногда вдруг обнаруживает свои прежние, казалось, забытые повадки, так и Мацуко внезапно превращалась в прежнюю генеральскую дочь из семьи, где привыкли считать каждую копейку. Она вдруг переставала бросать деньги на ветер и становилась почти скупой. Она проявляла вдруг интерес к домашнему хозяйству, начинала командовать на кухне, где обычно без-: раздельно господствовал повар, затевала переоборудование отопления, чтобы сократить расходы на электроэнергию, меняла что-то в комнатах служанок, строила особую кладовую для хранения продуктов. В эти дни она расхаживала по комнатам в простой домашней одежде, с огромной связкой ключей у пояса. Здесь были ключи от кладовых, от погребов, гардеробов, буфетов, комодов, шкафов и множество других. Она становилась похожей на знаменитую Клару Бор, американскую киноактрису, подвизающуюся в ролях почтенных фермерш. Уже одно это было свидетельством дурного вкуса и вызывало нападки прежде всего со стороны Мидзобэ, картины которого она в это время переставала покупать, и со стороны жаждавшего стать писателем молодого сенсуалиста, которому она переставала давать деньги на его журнальчик. Но Мацуко лишь посмеивалась в ответ, морща свой мясистый выразительный нос и пренебрежительно кривя большой рот. Однако эти припадки скупости обычно длились не очень долго — месяца два, не больше.