— Сходим посмотрим, что собой представляет их компания,— уговаривал он Сёдзо.
Сёдзо хотел было отказаться наотрез, но передумал и нехотя последовал за ним. У Мацуи должен быть Инао, и если заупрямиться и не пойти, это может быть превратно истолковано. Вспомнив об Инао, он вскочил вслед за Кидзу в автобус, отходивший от станции в дачный поселок.
Сидя теперь в гостиной, Сёдзо ради приличия вместе со всеми улыбался, но на душе у него было почему-то тоскливо и одиноко. Его коробило от шумной болтовни госпожи Масуи, рассказывавшей под общий смех о старике норвежце, с которым они гуляли сегодня днем. Этот старик, имевший в Кобэ фирму по сбыту каких-то станков, каждое лето приезжал отдыхать в Каруидзава. Всех очень потешали его повадки дамского угодника: каждый раз, когда дорога шла в гору или надо было переходить по шаткому мостику через ручей, он считал своим долгом «поддержать» спутниц и брал под руку какую-нибудь молодую и хорошенькую японочку. Гости делали вид, что находят рассказ Мацуко очень забавным, и громко смеялись. Канно почему-то неприятно было видеть, как Инао любезничает с Тацуэ. Их можно было принять за жениха и невесту. За легким ужином, сервированным по-европейски, Инао со сладкой улыбкой на своем медно-красном угреватом лице ухаживал за Тацуэ, спешил наполнить ее бокал, передать закуски.
Во всем этом было что-то театральное, и Сёдзо казалось, что он смотрит какую-то нудную пьесу. Чтобы скрыть одолевавшую его зевоту, он поднялся и подошел к столу, за которым Марико возилась с гербарием.
— Это что ж, школьное задание?
- Да- „
Обычный односложный ответ Марико, как всегда, сопровождался прелестной улыбкой. В этот момент она как раз трудилась над тем, чтобы расправить вьюнок с его круглыми, как пуговицы, бледно-фиолетовыми цветками. Длинные, гибкие стебельки плохо ложились вместе с листочками, которые пучками росли далеко от цветков и были похожи на водоросли. Придерживая одной рукой цветочки, другой Марико старалась расправить и уложить с ними рядом листья. Подготовленные для гербария цветы лежали высокой горкой возле нее. Марико углубилась в это занятие не только потому, что это было школьное задание, она гораздо больше любила собирать растения для гербария, чем играть в гольф или ходить в гости на чашку чая. Каждое утро она брала жестяной баульчик, садилась в трамвай и отправлялась на самый верх плоскогорья. Поэтому ее лицо, шея и голые до плеч руки загорели гораздо больше, чем у тетки или у Тацуэ.
Оттенок загара свидетельствовал о том, что в ее жилах течет смешанная кровь. Ведь ее мать была белой. От знойных солнечных лучей кожа ее становилась не коричневой, а золотисто-розовой, приобретала атласный блеск. Лицо, казавшееся в Токио бледным и тусклым, теперь радовало взгляд свежестью и нежным румянцем. В жаркие дни, когда все кругом вытаскивали платки и вытирали мокрые лбы и щеки, у Марико не. выступало ни одной капельки пота. Возможно, и это было связано с особенностями кожного покрова людей белой расы. Любопытно также, что зимой из-за своего необычайного цвета лица Марико в обществе японок казалась белой, а в обществе белых — японкой. Каруидзава был своеобразным международным курортом, здесь всегда было полно иностранцев, и стоило
Поводом для спора явился Стендаль. Ему был посвящен специальный номер журнала, выпускаемого литературным объединением, в которое входил Маки. Кидзу делал упор на классовые, социальные воззрения писателя.
— Изучать Стендаля только с этой точки зрения было бы ошибкой,— возражал Маки.
— Я этого и не требую,— отвечал Кидзу.— Но я утверждаю, что игнорировать это все равно, что смотреть на комету и не видеть ее хвоста. Социальные идеи, выраженные в его произведениях...
— Во всяком случае они ничего общего не имеют с теми идеями, которыми в свое время были пронизаны произведения наших так называемых пролетарских писателей,— перебил Маки.
— Кто же об этом спорит? Тем более что Стендаль питал даже определенную слабость к аристократии. Об этом свидетельствует, пожалуй, и его культ Наполеона. И все же в «Воспоминаниях эготиста» он писал, что английских рабочих удается заставлять работать по десять и больше часов в сутки лишь потому, что слишком много французов было убито под Ватерлоо. Ясная мысль? А помните, как в одном романе у него священник дает своему питомцу кошелек с золотом?