Глава седьмая. Побег
На пятый день после того, как вражеские бомбардировщики совершили здесь свой зловещий полет по кругу, работы по ремонту рва были закончены.
Вечером, в темноте, окутавшей пашни, простиравшиеся перед расположением отряда, внезапно раздались звуки песенки окэса (Окэса — один из видов японской народной песни). Пела женщина.
Ты сказал мне: «Приходи». Как же я могу Прийти к тебе на остров Садо? Ведь до острова Садо Сорок девять ри По волнам...
Это случилось в девять часов вечера, после отбоя. Даже честно улегшиеся в постель солдаты еще не спали. А для тех, кто пристрастился к азартным играм, наступило самое время. Увлеченные картами, маджаном или шахматами, игроки ни на что не обращали внимания, разве что старались не пропустить своей смены в карауле. Но неожиданно зазвучавшая песенка моментально заставила их забыть обо всем: и только что начатую партию, и свое раздумье — хлопнуть ли сейчас картой или еще подождать, и неосмотрительно продвинутую вперед пешку, которая стала хорошей приманкой для коня. Благодаря усилителю казалось, что женщина поет где-то совсем недалеко от рва. И хотя было слышно какое-то шипение, оно не могло заглушить печальной песни.
— А ведь начали все-таки! — первым вскрикнул ефрейтор Хата.
Казарма напоминала продолговатый темный ящик. Окна были занавешены склеенной в несколько слоев черной бумагой. Пятнадцатисвечовые лампочки, которые горели всю ночь только у входных дверей в противоположных концах коридора, были тоже под черными колпачками и слабым красноватым светом освещали лишь небольшое пространство. С тех пор как стала особенно строго соблюдаться светомаскировка, любители азартных игр завели себе свои светильники — пустые консервные банки со свечками.
Ефрейтор Хата, сидевший, поджав ноги, на кровати почти у самой двери, играл в той же компании, что и вчера вечером. Он старательно обдумывал каждый свой ход и особенно внимательно следил за тем, чтобы сосед справа — рядовой 1-го разряда Накаи — не побил его «кленовые листья». И как раз когда пришла его очередь выбросить карту и он заколебался, тут-то и раздались звуки патефона. От испуга он громко вскрикнул и, растерявшись, выбросил первую попавшуюся карту и сплоховал — это были «кленовые листья», которых ему не следовало показывать. Ефрейтор Хата постоянно что-то напевал приятным тенорком, он обожал мелодии окэса, и вместе с песнями борцов сумо (Сумо — японская борьба), которые исполнял с профессиональным мастерством, он неизменно включал их в программу своих выступлений на концертных вечерах в отряде. Песенка, видно, задела его душу, и он уже не думал больше ни о своем промахе с «кленовыми листьями», ни о том, что замышляют партизаны. На его грубоватом лице было заметно искреннее волнение. Прислушиваясь к доносившемуся из-за рва нежному, задушевному голосу, он чуть заметно покачивал головой в такт мелодии.
Остальные солдаты были более спокойны. Первоначальный испуг быстро прошел. «Что ж, значит, дошла очередь и до нас»,— решили они про себя. Каким-то образом им стало известно, что в последнее время партизаны, не ограничиваясь призывами через мегафон, пользуются и таким приемом. Эти слухи порождали своеобразное жгучее любопытство, которое испытывает человек, когда его что-то страшит и вместе с тем неодолимо тянет взглянуть на страшное. Таким образом, сегодняшнее ночное происшествие не было полной неожиданностью. Собственно говоря, этого можно было ожидать. Такой прием партизан, пожалуй, был более тонким, чем обращенные к разуму увещевания через мегафон. Партизаны стремились подействовать не только на рассудок, но и на чувства солдат. Народная песня, в кото-: рой слышен как бы ритм биения сердца у людей, принадлежащих к одной нации, проникает, вливается в их душу и, как листья на дереве шепчутся с листьями и птицы перекликаются с птицами, так и песня,— выражая человеческие чувства, полнится вздохами, жалобами и затаенной извеч-ной печалью. Она воспринимается не слухом: каждая жилка начинает вибрировать при звуках песни, особенно когда поет женщина. Возможно, даже те солдаты, которые и не так простодушно отозвались наг эту песню, как ефрейтор Хата, тем не менее тоже были глубоко взволнованы. В комнате, где тускло светили свечки в консервных банках, вдруг воцарилась тишина. Молчание длилось, пока не прозвучали последние слова «по-о волна-а-ам»; солдаты ждали, оборвется на этом пение или будет продолжаться... Моментально были потушены свечи. Пустые банки, в которых они стояли, карты, кости и шахматы мигом были убраны, и игроки сразу очутились в своих постелях. Все это было проделано с такой же быстротой и ловкостью, с какой они выполняли команду: «Ложись!» или «Заряжай!» И произошло это потому, что в коридоре со стороны унтер-офицерской комнаты послышался топот. Дверь распахнулась. Появился дежурный унтер-офицер Нэмото. Повернувшись к кроватям, которые стояли параллельными рядами по обе стороны громоздившейся в центре ружейной пирамиды, он крикнул: