Присаживаясь у камина, Сёдзо спросил, здорова ли она, потом добавил:
— Ужасная погода, не поймешь — не то дождь, не то снег!
Тацуэ медленно повернула голову, посмотрела в широкое раздвижное окно с темно-розовыми шерстяными гардинами и неплотно задернутыми кружевными занавесями. Взгляд у нее был вялый, безразличный. Если бы мороз разукрасил сейчас оконные стекла ледяными узорами, вероятно, и это ее оставило бы равнодушной.
— Ты что, больна?—спросил Сёдзо.
— Нет, и не думаю болеть,— резко сказала она.— А вот вы, кажется, из учителя превратились в сиделку. Ваша преданность своему питомцу выше всяких похвал.
Сёдзо понял, что Тацуэ обижена на него. Два дня назад она тоже звонила, но он попросил передать, что не может подойти к телефону, так как у мальчика жар.
— Тадафуми простудился по моей вине. Мы отправились с ним на прогулку. Было пасмурно, и он хотел взять с собой зонтик, а я не велел, вот он и промок. Так что теперь я обязан поухаживать за больным.
— Я вас хвалю за примерное поведение. А господа Ато недурно придумали. Мало им, что заставляют человека возиться с архивами, в которых черви кишат, так еще препоручили ему воспитание своего чада и вдобавок взвалили обязанности сиделки... И за все это платят простаку сто иен в месяц!—Последняя фраза, правда, не была произнесена, но по самому тону Тацуэ чувствовалось, что ей хотелось сказать именно это.
Сёдзо зажег сигарету о головешку, откатившуюся к самому краю камина, но курить стал не сразу. Долгим вопросительным взглядом он посмотрел на Тацуэ.
Неужели она позвала его только для того, чтобы наговорить дерзостей и высмеять его? Ведь наверняка у нее есть к нему какое-то дело. Сделав наконец затяжку, Сёдзо выпустил дым и, переменив вдруг тон, строго сказал:
— Таттян, ты, следовательно, понимаешь, что я человек занятый и не могу свободно распоряжаться своим временем, как некоторые другие, приехавшие сюда ради удовольствий и развлечений. Поэтому я хотел бы как можно скорее услышать, зачем я так спешно понадобился тебе?
Подперев подбородок голыми по локоть руками, Тацуэ молча смотрела на пылавшие в камине дрова. Будь это в другое время, она бы не спустила этому Канно, не стала бы молчать. Она бы сказала: зачем он понадобился ей? Да так, ни за чем. Никакого дела к нему нет. Просто захотелось поболтать с ним. Она его зовет, зовет, а от него ни ответа, ни привета, вот она и решила под любым предлогом заманить его. Но раз господин Канно так торопится, пусть уходит, скатертью дорожка, больше он ей не нужен... Однако Тацуэ сдержала возмущение и сидела тихенькая, смирная. Сёдзо снова пристально посмотрел на нее, но она не отводила глаз от огня, будто не замечала своего гостя. Вдруг она резко повернулась к нему и с лукавой усмешкой, блуждавшей по ее лицу, спросила:
— Что вы думаете об Инао?
— О чем ты? Он что — твой жених?
— Почти.
«Рожа у него — будто ее морилкой выкрасили»,— вспомнились ему слова Кидзу, но приводить их сейчас он, разумеется, не стал.
— Я ведь его совсем не знаю,— сказал он уклончиво.— Впервые увидел его в тот раз в лесу, когда вы с ним ездили верхом на прогулку. Затем вечером около двух часов провел с ним в вашей компании. Словом, мне трудно ответить на твой вопрос.
— Я вам помогу. У Инао в Париже ребенок. И, разумеется, существует или существовала женщина, родившая этого ребенка. Мне не известно, сколько у него за границей еще женщин. Возможно, что и в одном из здешних отелей живет какая-нибудь красотка, которую он прихватил сюда с собою.
— Перестань, пожалуйста. У тебя разыгралось воображение. Это похоже на ревность.
Чтобы смягчить обиду, Сёдзо умышленно произнес слово ревность по-английски.
— Ревность?—переспросила Тацуэ по-японски, как бы желая, наоборот, подчеркнуть его упрек, и залилась звонким смехом.
Можно было подумать, что требовалось именно это слово, чтобы вернуть ей хорошее настроение. Рассмеявшись, она точно освободилась от какого-то странного и непонятного для нее самой чувства, засевшего, подобно занозе, где-то в извилинах ее души. Как в детстве, когда ей хотелось подразнить Сёдзо, она чуть склонила голову, насмешливо прищурилась и высунула кончик языка. Потом спрыгнула с кресла, взяла полено из черного лакированного ларя, похожего на те, что стоят в храмах для сбора пожертвований, и бросила это полено в камин, хотя и без того дрова горели ярким пламенем. И, снова став веселой, оживленной, она шутливо сказала Сёдзо, что просит его не спешить со своими нелепыми выводами, пока она не кончит его спрашивать.
— Слушаюсь,— в тон ей ответил Сёдзо.— Тем более что ты, кажется, уже знаешь все, что хотела бы знать,