Старик Окамото встретит его, конечно, с кислой миной, он не любил, когда служащие долго болели, но Сёдзо это было безразлично. Жаль только, что пришлось прервать уроки с Тадафуми. Он решил позвонить и сказать, что завтра собирается возобновить занятия.
Не дойдя до телефона, находившегося под лестницей, он встретил хозяина дома, полного мужчину лет пятидесяти, который быстро шел с полотенцем в руках, по-видимому из умывальни. Вытирая руки на ходу, хозяин окликнул его:
— Ужас-то какой, а? Что творится, что творится!
— А что случилось? — встревоженно спросил Сёдзо.
— Да разве вы не знаете? Убиты все министры. Все! Молодые офицеры с отрядами солдат ночью напали на министров и истребили всех до единого. Всех до единого!
Хозяин выглядел растерянным и говорил как в бреду,
Сёдзо вдруг почувствовал какую-то пустоту в голове, сердце у него замерло; его бросало то в жар, то в холод. Он не мог выговорить ни слова.
Хозяин небрежно сунул полотенце в карман своих вельветовых брюк, оставив добрую половину его болтаться вдоль штанины, и стремительно бросился в свою контору. Сёдзо вошел вслед за ним. Обитатели меблированных комнат в зимнее время часто собирались по пять-шесть человек в общей гостиной или в конторе хозяина; тут были радиоприемники и стояли чугунные печки, которые топились углем. Можно было погреться и заодно послушать радио.
Сейчас в конторе было полно народу. События так взбудоражили всех жильцов, что никто не мог усидеть у себя в комнате. Каждому хотелось узнать подробности, похвастать, что он чуть ли не первый узнал о случившемся, и поделиться впечатлениями. Люди сгрудились вокруг печки, курили сигареты, небрежно стряхивая пепел кто в пепельницу, кто в печку, а кто и прямо на пол, высказывали различные суждения и строили всевозможные догадки.
Сёдзо узнал, что было совершено покушение на всех министров, но убиты как будто не все.
— Раз у них были пулеметы, им, конечно, ничего не стоило ворваться в любой дом и взять приступом любое помещение.
— Я только что был на почте, и там один человек рассказал мне, что видел террористов собственными глазами. На рассвете у его жены начались роды, он побежал за акушеркой и вдруг видит — идут грузовики, битком набитые вооруженными солдатами.
— Но чего они хотят добиться такими безрассудными действиями?
— Несомненно, они добиваются создания фашистского кабинета.
— Как бы там ни было, но убивать Неваляшку — это чистейшее безумие! Этого им никто не простит,— решительно сказал хозяин, подымаясь с места.
— Не волнуйтесь, хозяин, говорят, он только тяжело ранен; вы так горячо сочувствуете Неваляшке, что, даст бог, он поправится,— пошутил кто-то.
Взглянув на дребезжащее под напором ветра окно с черными от копоти стеклами, сейчас густо залепленными снегом, хозяин сердито, словно мерзкая погода окончательно испортила ему настроение, рванул дверцу посудного шкафчика, достал оттуда поднос с чайной посудой. В металлическом чайнике, стоявшем на печке, вскипела вода, и хозяин заварил чай.
Политические перемены его не очень беспокоили. В конце концов, он даже согласен был на фашизм, плевать! Но как и большинство мелких и средних хозяйчиков, он был горячим поклонником нынешнего министра финансов, которого в его среде считали самым бескорыстным и дальновидным политическим деятелем теперешней Японии. Этот министр ловко выводил страну из любых финансовых затруднений, и в народе его фамильярно называли «господин Неваляшка». Весть о том, что и он стал жертвой мятежников, глубоко возмутила и огорчила хозяина.
Версии расходились: одни утверждали, что министр финансов убит, другие,— что тяжело ранен, а некоторые настойчиво уверяли, что он отделался пустячной царапиной.
— А вы как думаете, Канно-сан?—обратился хозяин к Сёдзо, который сидел у окна на циновке — стульев не хватало, и часть собравшихся разместилась прямо на полу.
Беря чашку чая с подноса, протянутого ему хозяином, Сёдзо в раздумье ответил:
— Не знаю. Если верно, что они стреляли из пулеметов, то...
— Да никто толком ничего не знает,— перебил его кто-то.— Экстренных выпусков газет не было, вот и болтают все, что на ум взбредет...
— Пусть был бы даже ранен тяжело, лишь бы не убит,— горестно вздохнул хозяин.— Да и в самом деле, люди всегда преувеличивают. Ведь ничего определенного не известно. До остальных мне дела мало, лишь бы он был жив!