В соседней комнате справа послышался стук открывающегося окна.
— Ого, сколько нападало! Посмотри! А в Асакуса сейчас, наверно, еще больше снега,— донесся высокий слащавый голосок соседки.
Из глубины комнаты ей что-то ответил муж, который, видимо, валялся еще в постели.
— Ну и холодина, брр! — кокетливо взвизгнула жена, наверно, кутаясь в халат, и с шумом захлопнула окно.
Этот сосед, работавший, по его словам, помощником контролера на военном заводе, с месяц назад поселился здесь со своей женой, маленькой, пухленькой женщиной, похожей на белую моль; до замужества она служила официанткой в ресторане.
Работал сосед в ночную смену и к тому времени, когда Сёдзо возвращался домой, уходил на работу. Но раз в десять дней он бывал свободен. За все это время Сёдзо только один раз видел его в лицо, столкнувшись с ним в коридоре. «До чего же неприятный тип!» — почему-то подумал Сёдзо и, снова надев только что снятое пальто, на весь вечер ушел из дому. У соседа сегодня, должно быть, был выходной день, и они с женой собирались съездить в Асакуса, но из-за погоды решили остаться дома, греться у жаровни и услаждать свой слух звуками патефона. Сначала послышалось какое-то шипенье, а затем пронзительный голос Кацутаро, исполнявшего модную песенку «Островитянка». Казалось, что патефон заводят не за стеной, а в твоей же комнате. Светло-коричневые дощатые перегородки были глухие, до самого потолка — вполне неевропейски, но по звукопроницаемости они мало чем отличались от обычных перегородок в японских многоквартирных домах.
Если бы над головой Сёдзо выстрелили из пистолета, он бы не так испугался, как сейчас, когда запел Кацутаро.
Подскочив словно ужаленный, он повернулся лицом к той стене, за которой жили соседи, и вперил в нее такой взгляд, точно желал пронзить ее насквозь. Одна половина стены была заставлена книжным шкафом, другая оставалась пустой. -
Патефон был гордостью соседей, они хвастали, что приобрели его на премиальные, которые муж раз в год получал на заводе.
Концерт продолжался. Вслед за Кацутаро запел Сёдзи — тоже любимец публики. Сёдзо решил, что у обоих певцов луженые глотки. Но соседям было совершенно безразлично, как поют, им важно было одно — чтобы пели погромче.
Кацутаро пронзительным голосом воспевал девицу-островитянку, а соседка, замирая от восторга, время от времени визгливо хихикала, как будто ее щекотали,— получался своеобразный дуэт.
«Вероятно, соседи еще ничего не слышали о событиях,— подумал Сёдзо.— Да и не удивительно! Какие бы ни происходили общественные потрясения, обычно большинство населения в первое время ничего о них не знает». Мысль эта несколько отвлекла его от музыки, которая становилась все более назойливой и все менее благозвучной. Где-то он читал о том, что во время разрушения Бастилии большинство парижан спокойно спали в своих кроватях, не подозревая о происходившем.
Голова Сёдзо покоилась на подушке, наволочка которой, по-видимому, не так уж часто стиралась и неоспоримо свидетельствовала о том, что спит на ней человек неженатый.
Он лежал, полузакрыв глаза, и безучастно слушал джазовую музыку, сменившую популярные модные песенки.
«Канно-сан, Канно-сан!» — кричал кто-то, догоняя его. Нужно было бежать. Лучше всего было спрятаться на строительной площадке, видневшейся впереди. Но руки и ноги болтались у него, как у деревянной куклы, и он не мог двинуться. Он пытался силой заставить эту куклу идти вперед, но она не подчинялась ему и не хотела сделать ни одного шага. «Плохо дело! Это конец!» — пронеслось в его голове, и страшная безысходная тоска сдавила ему грудь. Он хотел закричать и не мог.
— Вы спите? — раздалось в это время у него над ухом, и он очнулся.
Маленькая старушка с белой как лунь головой, единственная уборщица в доме, она же истопница и курьерша, а при нужде и повариха, включила свет и подала ему письмо со штампом авиапочты. До тех пор в комнате благодаря снегу, сверкавшему за окном, царили светлые сумерки.
— А меня все ко сну клонит,— словно извиняясь, произнес Сёдзо.
— Это оттого, что вы ослабели. Ведь вы ничего не едите. Может, вам жидкой кашки сварить?
Ничего не ответив старухе, все еще стоявшей у фарфоровой жаровни, Сёдзо поднялся и сел на постели.
Письмо было от дяди Есисукэ, младшего брата его покойного отца. Этот дядя любил Сёдзо больше, чем другие родственники, но писал ему крайне редко, да и то лишь в чрезвычайных случаях. Сёдзо подумал, что и на этот раз случилась какая-нибудь неприятность, и немедленно вскрыл конверт. Едва он прочел несколько строк, как лицо его помрачнело. Письмо, написанное старинным стилем, занимало четвертушку листа. Пробежав письмо еще раз, Сёдзо вложил его обратно в конверт.