— Простите, что я прямо в шубе! — улыбаясь, проговорила Мацуко, шумно входя в столовую. Рослая, полная, укутанная в черное котиковое манто, она напоминала кита. Сняв с себя манто и подобранный в тон ему горжет из темных соболей, она небрежным жестом бросила все на диван.
-— О, да вы уже в полном параде,— заметила Кимико.
На Мацуко был траурный наряд.
— Да, чтобы не заезжать переодеваться. Правда, траур при таких событиях — примета дурная, но я нигде шубу не снимала,— ответила Мацуко, широко улыбаясь. И она подмигнула Тацуэ, как бы говоря: «Видишь, я уже заразилась суеверием от твоей мамы», и, взглянув на Сёдзо, кивком указала ему на хозяйку дома. Кимико пододвинула для нее стул к печке и подбросила дров, которые, весело затрещав, вспыхнули ярким пламенем.
— Этак я, пожалуй, совсем изжарюсь,— засмеялась гостья и отодвинулась от печки.
— Да, редко кто так не боится холода, как вы,— заметила Кимико.
— Что ж тут удивительного! На мне столько мяса, что я словно в несколько ватных одеял закутана,— снова шумно рассмеялась Мацуко.— Кстати, утром мне звонила госпожа Н., и я обещала за ней заехать. Вы не против ехать со мной?
— Конечно, нет. Но, по правде говоря, я все еще не решаюсь. Ведь это не обычное несчастье. Не знаю, уместен ли будет наш визит...
— А вот госпожа Н. настаивает на том, чтобы съездить. Именно потому, что это не простая смерть, следует, говорит, выразить хоть соболезнование. И не надо стесняться.
Речь шла о траурном визите, который дамы собирались нанести одной из своих близких приятельниц — жене убитого министра Сайто, раненной во время покушения на ее мужа и ставшей, таким образом, тоже одной из жертв путчистов, наравне с видными министрами.
Кимико, которая любила говорить, что она в любую минуту может подняться и поехать куда угодно, сегодня уделила своему утреннему туалету несколько больше внимания, чем обычно. Она уложила на старинный лад — валиком — свои редкие волосы, чем-то напоминавшие кошачью шерсть. Волосы она еще не красила, чем весьма гордилась. Обычно по утрам, едва поднявшись с постели, Кимико принимала горячую ванну. Но сегодня она изменила своей привычке, так как должна была надеть короткое верхнее кимоно с гербами и потому боялась простудиться.
— В файдешиновом кимоно сегодня, пожалуй, замерзнешь?— обратилась она к Мацуко.— А под него много не наденешь — безобразно будет.
— А как же я? На мне все кимоно — и нижнее и верхнее — на подкладке.
— У вас, милая, хороший рост. И при вашей полноте монфуку (Монфуку — кимоно с гербами) делает вас еще более представительной,— возразила Кимико.
— Только, ради бога, без дальнейших подробностей, а то, боюсь, мне несдобровать. Ведь правда, Таттян? — заливисто расхохоталась Мацуко, ткнув пальцем в плечо Тацуэ, а та в это время с нарочито серьезным видом заглядывала в газету «Майнити», которую читал Сёдзо. Вслед за Мацуко, не разжимая губ, мелким, сдержанным смешком невольно засмеялась и Кимико. Дамы сразу позабыли и о предстоящем им скорбном визите, и о самом происшествии, которое повергло людей в ужас и со вчерашнего дня держало в небывалом напряжении всю Японию. Обе женщины, сами того не замечая, находили даже известное удовольствие во всей этой страшной сумятице и в торжественной церемонии траурного визита, к которой они готовились. Они как бы становились непосредственными участницами драматических событий, которые войдут в историю. Собираясь заехать за госпожой Н., они надеялись разузнать у нее кое-какие любопытные подробности, о которых и газеты и радио умалчивали. Правда, Мацуко и сама прибыла к Таруми с новостями.
— Вы слышали насчет господина Такахаси?—начала она тоном более серьезным, чем при разговоре о туалетах.— Слухи о тяжелом ранении министра финансов оказались ложными, на самом деле он убит.
Однако это оказалось новостью только для Сёдзо, остальные уже знали об этом, и сообщение Мацуко особого впечатления не произвело. Затем она заявила, что при желании его можно было спасти. И тут все, включая и Тацуэ, которая поспешно отложила газету, впились глазами в Мацуко и с жадностью слушали, глядя ей в рот.
— Так вот,—неторопливо начала Мацуко,— хотя господин Такахаси и был уже в летах, но, как известно, он мог дать сто очков вперед любому молодому. Поэтому в доме у него на правах экономки всем распоряжалась очередная красотка — особа, как говорят, крайне безалаберная и бестолковая. Когда в дом с шумом ворвались солдаты, у дверей спальни господина Такахаси стояли его ночные туфли. Если бы эта умница сообразила их тут же спрятать, она могла бы, якобы в поисках хозяина, водить солдат по другим комнатам, а там их столько, что запутаешься. А он тем временем мог бы скрыться.