Скуповатая мать, заранее подсчитавшая, сколько поленьев полагается сжигать в день, видя, как Тацуэ безрассудно расходует дрова, сердилась и делала ей выговоры. Она полагала, что это одна из тех диких причуд, которыми дочь постоянно ей досаждала. Кимико не могла или, вернее, не хотела понять, что происходит с дочерью, и даже не пыталась выяснить причины ее странного настроения.
Подбрасывая в печку дрова и с ноющим сердцем прислушиваясь к монотонной песне чайника, Тацуэ все время думала об одном. Это была та проблема брака, о которой начал было сегодня говорить Сёдзо и вдруг замолчал. В душе ее шла непрерывная мучительная борьба: выходить ли ей замуж за Инао или отказаться от этого брака? Ведь она не любит его! Больше того, он ей противен! Так как же можно выйти за него замуж? Но любит ли она кого-нибудь другого? Да и вообще, что такое любовь, существует ли она? Нет, нужно выйти замуж! Ведь брак — это своего рода паспорт, путевка в жизнь. И подобно тому, как для заграничного путешествия нужно иметь паспорт, ей, если она не намерена всерьез порвать со своей средой и не хочет отказаться от привычного образа жизни, нужно иметь подходящего мужа.
Когда они осенью вернулись из Каруидзава, свадьбу решено было отпраздновать в конце года. Но по настоянию будущей свекрови бракосочетание было отложено до весны. Богомольная и суеверная старуха захотела, чтобы торжество состоялось в предсказанный ей «счастливый день». Отсрочка, однако, нисколько не огорчила Тацуэ. Возможно, она этого и сама ясно не сознавала, но ее привлекало не столько замужество, сколько свадебное путешествие. Они собирались поехать на Формозу, а оттуда через Южные моря дальше. Весна-—самая лучшая пора для такой поездки.
В начале года скоропостижно скончалась мать Инао, и свадьба была снова отложена. Но для Тацуэ это было все равно что вовремя выпавший дождь. Именно тогда она в душе почему-то особенно сильно противилась предстоящему браку и старательно выискивала предлог для отсрочки. Ей и самой трудно было разобраться, почему она против замужества. Причин было много: и нелюбовь к жениху, и боязнь расстаться с девичьей свободой — последнее казалось ей особенно нестерпимо,— и еще множество других. Но главная из них, пожалуй, скептицизм, пустивший глубокие корни в ее душе. Она не питала никаких иллюзий насчет брака. Ей были чужды те наивные розовые мечты, которыми однажды расцветает сердце каждой девушки, как расцветает яблоня с наступлением весны. В душе Тацуэ девичьи грезы не дали ростков, но не только потому, что скепсис в вопросах брака был в какой-то мере болезнью века вообще. Семена романтических мечтаний засохли главным образом под влиянием окружающей среды. С детских лет Тацуэ наблюдала, как составлялись многие «блестящие партии» и праздновались пышные свадьбы. Но был ли хоть один из этих браков счастливым? Прежде всего перед глазами у нее был пример собственной матери, а затем госпожи Масуи. А ее бывшие школьные подруги? Почти все они теперь были замужем. Ни одной из них она не могла позавидовать. Ред-: кие исключения, правда, были. Некоторым удавалось выйти замуж по любви. И кое у кого были мужья, которые, может быть, и не вызывали вопроса: что она в нем хорошего нашла? Но любящим парам, как правило, жизнь отравляла бедность. А с бедностью Тацуэ тоже не смогла бы мириться. «Не будет хлеба, любовью сыт не будешь». Однако Тацуэ не понимала, что она еще не знает, что такое любовь, как не знает, насколько горек хлеб, орошенный слезами. Где же ей было понять, что девушки, выросшие в бедности и вдоволь нахлебавшиеся слез, стремились выйти замуж хотя бы потому, что это было избавление от жизни впроголодь. Ну а других покоряла любовь. Немало и таких женщин, которым любовь заменяют положение в обществе, богатство, громкое имя. Для Тацуэ это не было особой при-манкой, она и без того все имела. Для нее это было так же обыкновенно и привычно, как вода для рыбы, и, выйдя замуж за Инао, она лишь перешла бы из одного озера в другое.
В греческом мифе о Пандоре, первой женщине на земле, рассказывается, что после того, как она выпустила из ящика все человеческие бедствия, на дне его оставалась одна Надежда. Эта аллегория применима, пожалуй, и к женщинам, которые готовы выйти замуж без любви, без мечты. Загляните в опустошенную душу такой женщины, и на дне ее, в каком-нибудь уголке, вы скорее всего найдете одно чувственное любопытство. Отрицать это вряд ли смогла бы и Тацуэ. И у нее это не было тем неосознанным и по-своему целомудренным чувством, которое всегда волнует сердца юных девушек и незамужних женщин вообще. Объяснялось это не только ее ранним развитием и некоторой испорченностью. В общем-то она была не хуже других, но таков был дух времени. Невольно напрашивается сравнение с современными ослепительно яркими электрическими люстрами, изгнавшими из жилищ тот романтический полумрак, что создавали старинные светильники и ночные бумажные фонари. Сентиментальные средневековые романы, читаемые при втом неверном свете, будили в женщинах туманные и робкие мечты; теперь же все усложнилось и запуталось благодаря чтению современных романов. Их авторы, которые состязаются между собой в скрупулезности описаний не только состояния духа, но и плоти своих героев, толкают женщин на беспощадный самоанализ, не оставляющий в душе ни одного потаенного уголка. Прежние призрачные, бесплотные видения и смутные ощущения превращаются в реальные, материальные предметы. В реальные ощущения, способные волновать плоть и горячить кровь! Губы, руки и ноги, которые показываются на киноэкранах, женщины незаметно начинают ощущать как свои собственные губы, руки и ноги. Они начинают понимать непознанное. По крайней мере Тацуэ, кажется, мысленно знала все настолько хорошо, что вряд ли что-либо могло к этому прибавиться и после замужества. Но в действительности она еще ничего не познала и не особенно стремилась к этому, хотя искушение и подстерегало ее на каждом шагу.