Однажды Мидзобэ спросил ее, не желает ли она посмотреть одну запрещенную кинокартину эротического содержания. Фильм тайком привезли из Шанхая и собирались просматривать в одной избранной компании. «Что за глупец!» — возмутилась про себя Тацуэ. Неужели он не мог без дурацких предупреждений просто взять и сводить ее туда? И все же, опасаясь, как бы не пронюхали газетчики и не вышло скандала, она заставила рассказать ей подробнее об этой затее. Мидзобэ сказал, что все обставляется самым конфиденциальным образом. Картину покажут, разумеется, поздно вечером. Кто приглашен на просмотр — неизвестно, в зале еще до начала демонстрации фильма будет абсолютно темно, и никто из участников не увидит друг друга в лицо.
Дипломат Садзи был мужем ее покойной кузины, умершей от туберкулеза в каком-то швейцарском санатории. Она встречалась с ним то на танцах, то во время игры в гольф. Довольно часто он провожал ее домой. Галантный и внешне почтительный, он все время расставлял ей ловушки, смысл которых был достаточно ясен. Ему было уже под сорок, чувствовалось, что он успел одержать немало любовных побед, но в той дерзости и смелости, с какой он действовал, было своеобразное очарование. В последнее время этот фат — на сей счет Тацуэ не заблуждалась — внушал ей, что мужчины никогда не бывают верны женщинам и по-! этому женская верность просто смешна.
— Неужели вы до сих пор не знаете,— говорил он,— что все мужчины перед свадьбой устраивают мальчишники? Это прощание с молодостью, с холостяцкой жизнью, с неповторимой порой юности. А известно вам, что обычно творится на мальчишниках? Не думаю, что вы настолько наивны, чтобы предполагать, будто Инао откажет себе в подобном удовольствии. Почему у женщин нет такого обычая? Ей-богу, мне их жаль. Это несправедливо, во всяком случае несовременно. Знаете что, давайте-ка махнем с вами куда-нибудь... Никто ничего не узнает.
Зажимая ему рот своей розовой ладонью, Тацуэ возмущалась:
— Если вы сейчас же не замолчите, я с вами поссорюсь. Еще слово — я остановлю машину и дальше с вами не поеду.
Из-за этого человека у нее и произошла недавно размолвка с Инао. Хотя в душе Тацуэ была в достаточной мере испорчена, но в обычном смысле слова она была целомудренна и даже стыдлива. Ей, пожалуй, и самой трудно было бы ответить на вопрос, почему она так заботится о своей девичьей чистоте, но тем не менее она хранила ее. Возможно, это объяснялось прежде всего чрезвычайной брезгливостью и чувством собственного достоинства. Немалую роль тут играло и ее нежелание подражать другим. Царившая кругом распущенность подчас вызывала у нее омерзение. Однако ей вовсе не хотелось думать, что она бережет себя для Инао; впрочем, если бы она вышла за него, то получилось бы, что это и в самом деле так.
В то же время накапливавшиеся в ее молодом организме силы вели себя изменнически и прорывались наружу, подобно тому как свежие зерна созревшего граната разрывают свою прозрачную розовую оболочку и источают рубиновый сок. Первая буря внезапно потрясла ее, когда она была во втором классе гимназии, и каждый раз она потом испытывала такой же страх и стыд, как и в первый раз, пока со временем не узнала, что это естественное физиологическое явление, которое совершается так же непроизвольно, как весной из ствола молодого деревца начинает сочиться пахучая смола.