Следующим выступал, заикаясь и бледнея, книгочей Алекс де Гизари, демонстрируя оду, прославляющую естественные науки, весьма искусную с точки зрения техники исполнения, но, к сожалению, полностью лишенную души и вдохновения.
Совершенно не увлеченная происходящим на подиуме, облаченная в кожу, бархат и шелка Жанетта де Пуатье, прихрамывая, подошла к стоявшему в тени у стены Бенедикту, так же скучавшему:
— Брат мой, приветствую тебя. Прости что беспокою, однако собранье сие не радует душу мою. Тоскою вирши душ благородных, но бездуховных, в сердце отдаются, и вижу я на челе твоем такую же печаль о развлечениях мирских. — Окликнула она голосом кротким, но твердым, полным ненадуманных эмоций норманита.
— Истинно, сестра моя, — В голосе Бенедикта в кои-то веки проскользнул интерес. Поэты и мрачный де Мелонье надоели ему до чертиков.
— Прошу, составь мне компанию этим вечером, месяца нечистого, сопроводи прочь из залы сей, я же взамен поведаю тебе о том, как ведьму зловредную в сих местах изловила. — О норманите напомнил Жанетте некоторое время назад де Рано. С тех пор, охотница на ведьм, не лишенная стремления к простому женскому счастью, к тому же считающая, что заслуживает награды за свершенный подвиг, присматривалась к боевому монаху. А прошлым вечером, опять же из беседы с Антуаном, узнала, что поступит к взаимной пользе, если займет норманита разговором этим вечером и возможно ночью. Де Рано так же сообщил, что знаком с Вульфштайном, и тот готов забыть о долге жизни за небольшую эту услугу. Жанетту не волновал долг жизни, но волновал Бенедикт. А с лейтенантом о его темных знакомствах она собиралась подробно побеседовать уже на следующее утро. Вульфштайн, хоть и спас ей жизнь, но был все же очень уж загадочен для человека без грехов.
— Пожалуй, сегодня все тихо, — Норманит мельком осмотрел зал, не нашел никакой опасности, убедился, что де Мелонье не рыщет взглядом по залу в поисках приключений, и ответил умиротворенно, — Истинно, сестра, сам Единый послал мне тебя в этот мрачный вечер месяца поминовения мертвых кораблей, рад буду развеять тоску твою сей день! — Бенедикт по долгу службы и в силу характера хорошо умел скрывать свои чувства, но Жанетта была ему интересна. Он считал, что охотница совершает важные и нужные дела, уничтожая скверну, в то время как он, норманит, пасет поэта. Несмотря на свое доброе отношение к подопечному, Бенедикт всегда испытывал неприязнь к своему нынешнему заданию. А беседа с охотницей, как он считал, могла бы позволить на время прикоснуться к истинной святости, к настоящим делам церкви. К тому же норманит, отягощенный целибатом, подозревал, что Жанетта, отягощенная обетом безбрачия, возможно, захочет не только побеседовать. Он даже в мыслях допускал, что готов совершить малый грех, ради такой колоритной персоны.
И вместе они покинули зал, держась на расстоянии в три шага, предписанном уставами их орденов, необходимое при общении между представителями ордена убийц и ордена палачей в женском обличье.
Меж тем с подиума разносились славословия в пользу молодого короля, производимые подобострастно, напыщенно и совершенно бездарно одним из вельмож двора маркиза, разряженным как попугай, брыльями же напоминающим бульдога или собакоголового из слуг графини.
За одним из дальних столов, задумчиво поглядывая то на подиум, то на столик, где развлекали друг друга игрою ног под скатертью драгун и магесса, сидел человек в темном сюртуке, по случаю мрачной погоды и темени на сердце, он нервно барабанил пальцами левой руки по рукояти пехотного палаша в лакированных ножнах, и чего-то напряженно ждал…
Наконец на сцену вышел Алан де Мелонье. Он был разряжен в пух и прах, сверкая орденами и наградами различных герцогств и научных учреждений, среди которых особо выделялся крупный рубин в дорогой оправе — дар за стихи от короля. Воодушевившемуся залу он объявил, что сегодня он стихи читать не будет, уступая дорогу юности и красоте, как плотской, так и духовной. Он пригласил на подиум, блистающую платьем с эффектным вырезом и бриллиантами в копне ослепительно черных волос, свою юную особенно обворожительную после купленного по случаю у колдуна графини декокта, сестру. И бесподобная Лили осветила зал прекрасными, написанными самим Аланом стихами о любви и невнимании, об истинных и ложных чувствах, о змеях в людском обличье и кротости юности, не имеющей сил бороться с хищным противником. Под конец она нескромно объявила завороженному залу, что стихи эти она посвятила коронному лейтенанту Антуану де Рано. Распознав подтекст стиха, весь зал устремил взгляды на драгуна и его спутницу, чуть побледневшую, но весьма стойко сдерживающую ярость.