— В столице есть такой драгунский офицер, только вот он погиб при облаве на «Лиса», это раз.
— Это не прокол, выяснено явно позднее главного. Чтобы начать копать, нужен повод.
— Ты не поверишь, — Человек с пистолями почти смеялся, — Но это я алмарский уполномоченный агент тут.
— Не повезло, — Крепкий кулак влупил по дереву, заставив его задрожать до кроны, — и что ты со мной будешь делать?
— Меня интересует кто и почему? А главное где готовят спецов, способных косить под две личности сразу.
— Две не предел. На тренировках бывало до шести.
— Интересно, эта откровенность от фатализма, или ты все же хочешь выжить?
— Неужели так сложно поверить?
— Ты вроде парень неглупый, понимаешь, что к чему. — Голос был холодным и злым. Штурмхарт привык всегда держать положение в своих руках, сейчас такого ощущения не создавалось. Враг был опасен даже под прицелом. Он вел себя спокойно, а не демонстрировал спокойствие.
— Понимаю. С одной стороны тебя мучит жажда узнать, что знаю я, с другой… — Реймунд замолчал.
— И что с другой? — Не выдержал алмарец.
— Ты боишься меня…
Это произошло почти одновременно — второй сильнейший удар по дереву почти переломил ствол и заставил вековой вяз валиться на агента. Тут же прозвучало два выстрела. Сверкнув во тьме двумя синими лучами пули вошли в тело Реймунда, одна в сердце, другая в основание черепа. Попытка спастись Штурмхарта ван Шпее была эффектной, но неэффективной, вяз придавил его, пронзив множеством сломавшихся при падении веток.
Минуло полчаса. Реймунд Стург, мучаясь безумной мигренью, отрыл сундучок, что был спрятан у корней старого вяза, и, открыв его, с сожалением отделил почерневший бриллиантик в виде сердечка, вплетенный в проволоку из черненого серебра, от девяти других, сияющих, растер в пальцах, превращая бывший бриллиант в кучку черного песка. Затем он убрал амулет жизни в сундучок обратно и положил в седельную сумку, отведя лошадь подальше от почившего под листвой вяза агента и пробормотал:
— Альянс-Империя один-один, — Мрачно пробормотал Стург, и, прихватив с лошади палаш, двинулся на дуэль.
В Книге Многих Ликов сказано «И да не убоюсь я стали холодной, и пламени яростного, и зла, и беззакония. Ко времени испытаний тяжких останусь тверд духом, ко всем трудам, что ниспосланы мне Единым. И только лишь безумие ближнего моего суть страх в сердце праведном порождает».
И пришел тот день и час и время. Когда безумие порожденное злобой, завистью и глупостью человеческими обратилось против них. И грозит пожрать носителей оного. И всех кто рядом с ними окажется.
Несомненно, как не сложно определить это — речь моя идет о людях, изначально ставших бичом нашей бедной страны. О волках среди мирян, кои готовы угрызть всех и каждого, кто противоречить им посмеет. О плевелах, что поражают зерна рядом с оными взрастающие. О тех, что не приемлют ни авторитета церкви, ни милости Единого, ни закона Божьего, в традиции и праведном наставлении прошлого нам даденного.
Я говорю о графах, рыцарях, баронах и герцогах, что совместно прозываются аристократами, и претензию имея на роль пастырей народных, на деле же в беззаконии и мерзости прозябают.
Сии псы паршивые, беззаконные, безнравственные, к добру и труду не способные, дни свои проводящие в торжестве греховности, утехах плотских и забавах кровавых, стремятся примером своим, да делами неправедными, да страхом расправы лютой испортить все стадо, что нам Единым в бережение и воспитание передано.
Всякое добро, что исходит от церкви, будь то деяние святого или булла Архиепископа, они перед императором, что на льстивые посулы их, как мальчишка падок, стремятся омрачить и опорочить. В зависти и подлости своей перед церковью достигают они низостей абсурднейших. Так, если церковь для блага государства желает насаждать торговлю свободную, они заявляют, что опасаются за доходы казны имперской и вводят поборы таможенные, налоговые и прочие, что любую торговлю на корню губят.