Антуан де Рано. Он уже не думал ни о чем лишнем, мрачные мысли о преданных женщинах и собственной ничтожной гнусности ушли вместе с обликом драгуна. Реймунд Стург сбросил оковы роли. Он позволит себе гадливо осматривать себя в зеркало позже. Сейчас он был ремесленником, трудягой, завершавшим длительную и кропотливую работу. Все прочее осталось в тумане разума живого человека, которым он в данный момент не являлся. Против де Мелонье сейчас выступал бесстрастный и неумолимый механизм смерти.
Противник медленно шел по кругу, играя клинком. Поэт понял, что ошибся, он почувствовал горечь. Горько было умирать молодым, горько было понимать, что получая деньги от церкви за низкие, скотские дела, он так и не успеет потратить их на научные проекты, которые мечтал воплотить в жизнь, дабы выйдя из грязи искупить перед миром свою гнусь, облагодетельствовать всех.
Финт, взмах, батман, от которого немеет рука, перенос, и, о чудо! Удар прошел, клинок вошел в правое плечо ненавистного драгуна, вырвав кусок мяса дуэлянта. Де Рано откатился, и легко подбросив клинок правой, перехватил его левой.
Где-то раздался взволнованный вскрик де Кабестэ, тревожно зашептались Торн де Шальгари и Алекс де Гизари. Стиснул рукоять клинка Марк де Эль. Все эти жалкие фигляры были на стороне своего мнимого друга, Алан угрюмо усмехнулся про себя. «Вы для него такая же грязь, как и я». Ощущение одиночества, отсутствия поддержки, неожиданно придало ему сил, сейчас все зависело только от самого ученого, победа или гибель. И никого на линии битвы.
Де Мелонье почувствовал кровь и озверел. Он наседал на своего противника многоступенчатыми атаками с финтами, выпадами и переводами, еще дважды он достал врага, а теперь это был именно враг, в грудь и ранее раненный бок.
«Достаточно» — эта мысль мелькнула в мозгу Реймунда в тон вспышке молнии, осветившей хмурое небо.
Внезапно Алан понял, что враг играл с ним. Что все это было зря, что его хитро, подло и банально убивают. Что ж возможно это достойная награда за всех тех, кого он обманул и довел до смерти лживыми посулами любви.
Он хотел жить, он хотел прокричать: «Сдаюсь», — но не успел. Реймунд крутанулся, отталкивая устремленную к нему в выпаде шпагу, набрал энергию и в безумном волчке рубанул противника по голове, с оттягом, по-кавалерийски, как, возможно, учили де Рано. Палаш вошел в череп со стуком, как будто рубили полено, и сломался в страшной ране, в стороны разлетелись осколки металла и куски левой лобной и затылочной костей черепа поэта. Красные ошметки мозга выпали, отделенные от основной желеобразной массы, вывалился глаз, повиснув на нитке нерва.
И вот поэт ушел, ушел в когти демонов их странного Гольвадийского ада где бог мертвых стал Властелином зла. Ушел, ибо ради великих целей он творил зло, и за зло отправился в преисподнюю, унося с собой свои благие намерения.
Реймунд упал рядом с телом поверженного врага, делая вид, что его удар был случаен. Подняться ему помогли уже секунданты, и, поднимаясь, он уже видел — де Мелонье бесповоротно мертв. Стург знал — священники Единого, некоторые из них, соответствующего храма — например, Бога Целителя, могут воскрешать. Но лишь не больше чем через 10–20 минут после смерти, и то только те, которые обладают великой силой, а таких поблизости нет. Возможно, смогла бы Жанетта, если бы ее святость не была направлена исключительно на разрушение. Ни магия, ни колдовство, ни иные мистические силы уже не смогут воскресить того, кто лишился половины мозга. Дело сделано.
Решительно отказавшись от помощи бывших секундантов, а ныне по сути сообщников убийства, Стург пошатываясь, изображая шок, отправился в лес: «Прогуляться и прийти в себя, а потом к доктору конечно».
В лесу он заглянул под вяз и обнаружил… отсутствие тела, что ж.
«Значит, алмарцы тоже кое-что могут. Ноль-ноль. Надеюсь, мы более не встретимся, уполномоченный ночной гость».
Той ночью каждый из бывших друзей Антуана де Рано поступил сообразно велениям сердца и разума. Кто-то по совести, кто-то по приказу страха.
Дирк де Кабестэ, единственный умелый дуэлянт, наблюдая за боем, понял, что лейтенант не тот, за кого себя выдает, еще раньше жертвы. Ради былой и зыбкой памяти дружбы он бросился, когда все закончилось, к раненному человеку, которого уже не считал ни другом, ни драгуном де Рано. И раньше прочих убедился, что на холодных, залитых дождем выщербленных каменных плитах двора, сидит не человек, а зверь, свирепый хищник в человеческом обличье. Дирк испытал страх, честь аристократа и простая человеческая честность требовали задержать негодяя. Но Дирк не хотел отправиться вслед за поэтом.