— Спасибо, мэтр.
— Помочь священнице, потом дать ей взятку и упросить отвлечь норманита, да так, что она ничего не заподозрила. Браво.
Некоторое время наставник молчал. Наверху ругались матросы и периодически слышались короткие, громкие приказы капитана.
— Любовь. Чувства. Эмоции. С моей точки — перебор. Уж больно подло. Но эффективно. Значит приемлемо. Особенно мне понравилась мысль подкупить быдлоганов, чтоб они сестру поэта снасильничали. Молодец, что убил их всех. Только мертвые не выдают лишнего.
— Банальность, мэтр.
— Заткнись. Я старый великан. Люблю простые истины. В целом, ты отсдавался на твердую четверку, но если мы поимеем проблемы с алмарской разведкой, я тебя отдам в Эллумис на четыре года в сексуальное рабство.
— Вы не сможете выдать меня за мальчика, мэтр.
— Я что-нибудь придумаю. — Хриплый смех сотряс трюм и распугал крыс, оплакивавших товарку, утопшую в гнилой воде.
— Да, мэтр, — Реймунд рискнул улыбнуться.
— И последнее. Ты дал себя убить. — Посуровел гетербаг.
— Не было других шансов, мэтр.
— И правильно, что дал, хотя лучше б он увидел твой труп. Но это при других обстоятельствах. В целом, тут ты не сглупил, так что держи. — На огромной ладони, под светом фонарика блестело бриллиантовое сердечко.
— Но, мэтр, это же ваше…
— Мое. Три остается. Ничего, мне хватит. Я выхожу из дела. А ты меня заменишь. Мочи их, Реймунд. Не стесняйся, их жизни без смысла, глупость и алчность правит ими, может хоть переродятся, эти — Рокочущий смех напугал корабельного кота, кравшегося к бочке с солониной. — Невинноубиенные, во что-то более приличное. В общем пользуйся.
Сердечко упал в руку Реймунда:
— Благодарю, мэтр!
Некоторое время трюм отдыхал от праздных человеческих разговоров, наслаждаясь морской, рабочей тишиной.
— Мэтр, — Реймунд собрался с силами и решил поговорить о том, что волновало его больше всего.
— Знаю. — ответил наставник, совершенно не удивленный, — Ты не Бэгрис. Не получаешь от этого удовольствия. Мне тоже было тяжело в первый раз. Наше дело Реймунд, оно очень непростое. Тут даже не скажешь «кто-то должен». Лучше бы этим никто не занимался. Это великая сила и великая мерзость. Наш Альянс. И да — иногда приходится вываляться в грязи. А иногда даже начинаешь тонуть в ней.
— Мэтр, путь, который я избрал…
— Ты избрал сам, и теперь сам ответишь за свои дела. Да, это выбор. Как бы просто это не звучало. Но дело всегда именно в выборе. Первое задание — самый важный урок, Стург. Раньше выбирали за тебя. Ты делал разные мерзости, — он осекся, — впрочем, не будем об этом. Все, что ты делал — ты совершал по чужому приказу. Покориться или умереть, научиться или умереть. Это наш путь. К сожалению, другого нет. Может мы много грешили в прошлой жизни. Может, повезет в следующий раз. Но сейчас есть то, что есть. Я знаю — ты жив потому, что считаешь условия подходящим компромиссом.
Гетербаг замолчал, тяжело переводя дыхание, похоже, тема взволновала старого, непробиваемого наставника.
— Но первое задание — это последнее испытание. У тебя есть опыт, есть сила, есть средства. Остается научиться делать выбор. Сколько в тебе останется от человека? Чем ты готов пожертвовать ради цели? Альянс отнял у тебя достаточно, пока учил. Все что осталось — твое. Ты сам решаешь, что достойно, а что губительно. И сам выбираешь путь к цели. Ты попробовал, и, похоже, понял. Есть нечто, что стоит между человеком и механизмом смерти. Ты совершил ошибку, и ты понял ее. Прости себя на первый раз и не повторяй больше. Выбирай дорогу так, чтобы к финалу доходил человек, а не бездушная тварь. Да, наше дело — сплошной мрак. Но каждый из нас сам решает, сколько мрака он несет в себе, и сколько мрака он принесет в мир. Это наш путь и наша доля.
— Спасибо, мэтр, — сказал Реймунд, — Я буду помнить.
Ему не стало легче. Пожалуй, даже стало еще гаже. Он сам предал этих женщин, и сам убил де Мелонье, предварительно заставив того страдать. И значит, вся ответственность лежит на нем. На Реймунде Стурге. Сейчас, и впредь, он будет хранить груз своих ошибок, по мере сил искупать их, и стараться совершать как можно меньше новых. Он стал убийцей, но не станет бездумной шестеренкой в механизме мрачного жнеца.
Дверь портовой таверны распахнулась, заведение было полно добродушным весельем: моряки в увольнении, счастливые купцы, возвратившиеся из долгого плавания, миловидные служанки, довольные чаевыми. Шум, гам, смех и здравицы, во множестве звучавшие со всех сторон, как нельзя хуже подходили к настроению нового гостя.