Далее де Пуатье начала «исповедовать» харчевенный сброд, иногда даже записывая показания в небольшой блокнот красной кожи, толстым черным грифелем.
Вульфштайн искоса поглядывал на охотницу. Приятные темные глаза стали суровыми и сосредоточенными, в них горел праведный огонь, огонь костров ладанок. Но работала она без фанатизма, быстро, собрано, делово, не священник — чиновник. Полезное умение — менять шкуру. Уильфрид оценил сходство.
Перед священницей сидели сейчас не люди — факты, набор сведений для отыскания ведьмы. Работа шла легко и споро, но за спиной охотницы, вернее в ее бумагах, ужа начинали вырисовываться клещи и дыбы, для тех, кто не все сказал.
Тех, кто по ее мнению, сообщал что-то важное, она заставляла вставать к стене и ждать более подробной беседы. Тех же, кто не представлял интереса, отпускала, одаривая благословением. Эти люди, грязные, изуродованные, злые, уходили от нее, сияя блаженством на клейменых лицах, радуясь так, как будто прикоснулись на мгновенье ко Всевышнему, наполненные верой и просветленные. Даже в рутинном, чиновничьем труде, она сохраняла огонь веры.
И текли слова:
— Рогнеф — лесоруб, как есть чернокнижник, уходит в лес рано поутру, а возвращается затемно, — И вырубки его всегда самые лучшие, и зверь его неймет, и жена красивая да румяная, да дети все живехонькие уродились, да в отца, да и не пьет он и налево не ходит, ей-ей чернокнижник! — Говорил селянин с сизым носом и впалыми щеками.
— Благословляю тебя, сын мой, да не коснутся разума твоего замутненного зависть и глупость, иди с миром, — Отвечала Жанетта, одаривая его золотым сиянием.
— А проходил через нашу деревню мальчуган, годков четырнадцать, все выспрашивал про книги да фолианты древние, колдовские, не припрятал ли кто чего от давних времен, обещал золотом платить. И одет был чудно, как из сказок прям. — Говорила толстая баба со следами оспин на лице, теребя в руках полы серого от грязи передника.
— Странная одежда это серый балахон, плоский стальной наплечник и остроконечная шляпа? — Спрашивает Жанетта скучающе.
— Истинно так, госпожа!
— Сестра.
— Святая Сестра! Истинного говорите, будто сами его видеть изволили, — Поражается толстуха.
— Ученик гильдии колдунов, — Задумчиво говорит сама себе де Пуатье, — Встань к стене, дочь моя, побеседуем подробнее с тобою позже.
— Зрел я своими глазами, матушка, — Говорит тот самый кряжистый наемник, без труда отнявший жизнь беглеца…
— Сестра, — привычно поправляет Жанетта.
— Да, да, — кивает крепыш, — так вот зрел я своими глазами, как кирасир полка золотого, с которым мы на Ильс де Парфю воевали вместе, целовал перед боем фигурку, фемину обнаженную представляющую, и его в бою ни одна пуля не брала. А после боя от ту фигурку в тела разъятые врагов своих погружал, пока кровию она вся пропитается.
— Давно ли было то?
— Почитай пять годков утекло.
— Хорошо, — Вздыхает охотница, — Расскажешь мне сейчас чин того кирасира, имя, род и все, что помнишь о нем, потом свободен будешь, благословляю тебя, будь и впредь столь стоек и зорок в поисках скверны темной среди людей.
Она одаривает наемника золотым сиянием, но потом вспоминает:
— Ах, да, а ты со службой профосской не знаком случаем?
— Ну как же, сестрица, — Хитро ухмыляется крепыш, — Сечь да ногти драть, то умеем мы.
— Хорошо, эй, человек, — Обращается она к виночерпию, налей-ка сему молодцу за счет церкви, затем опять к наемнику — Присядь пока в уголке, позже пригодишься мне еще.
— Эх, а Анцента-то ведьмой оказалась, — говорит растрепанная женщина, поправляя порванное на груди платье, ухмыляясь ртом, где гнилые зубы чередуются с позолоченными, выглядывая из-под алых, помадой вымазанных, губ. — А ведь у нее и доченька есть. Говорят, в сельцо Лермэ ее она отдала, видать, папане, от которого прижила, сбагрила.
— Корень сие дите, если не врешь ты, дочь моя, силы чернокнижные восприять мог, посему слова твои проверить нужно будет со всем тщанием, — Кивает с легкой улыбкой де Пуатье, — Становись к стеночке до срока.
Харчевня быстро опустела. Осталось полдюжины человек, чьи рассказы вызвали интерес охотницы на ведьм. И тут взгляд ее пал на фигуру темную, в дыму плохо различимую, одиноко у входа сидевшую. Она рассерженно встала и, решительно бряцая шпорами, пересекла зал:
— А тебе что же сын мой, нечего поведать церкви? — Вопросила властно.