- Матушка, как красиво, полюбуйтесь.
Её испанский язык был словно родным для ребёнка. Поражённая я внимательно глянула ей в глаза. Передо мной стояла совсем ещё малышка, но какая! Чтобы сгладить для непосвящённых это впечатление тихонько спросила:
- Милая моя, ты устала?
Она застенчиво кивнула, спрятав взгляд. В моих руках оказался листик с большим детским рисунком и маленькими цифрами сбоку, это была окончательная сумма, на которой мы сошлись с продавцами. Довольны были все, особенно один из секретарей градоначальника, что вписывал моё имя и титул в документы на собственность.
- Маркиза… Миледи, Ваша светлость…
Повторял он с придыханием и чуть ли не реверансами.
- Какая честь…
А после мы заселялись и делали всё под себя в этом доме.
Дыхание веков окутывало каждый уголок, каждую скрытую деталь этого места. А ещё огромные слои пыли и скопища ненужных вещей, которые Аннушка пока просила не выбрасывать. Мы закрывали их в хранилище, аккуратно складывая на вычищенные полки.
Красота истории пронизывала воздух, словно нить, которая связывала кого-то из нас с прошлым. Я вновь ощутила эту связь своей дочери. Девочка помнила этот дом.
На второй день пребывания в нём она вдруг напряжённо сидела в старом кресле с прямой спиной. Первый этаж, огромная комната для гостей, догорающие угли в камине и взгляд только в одном направлении. В ту сторону коридора, которая вела к узкой красного дерева лестнице на второй этаж.
Мне казалось она ждала. Ждала шагов.
В этот момент она жила другим временем.
- Он не придёт.
Это вылетало наугад, нечаянно и я сразу же пожалела о сказанном. Дрогнувшей ладошкой закрыла свой рот потому как её глаза медленно наполнялись слезами:
- Не придёт, и тому я вина. Его сожгут на кресте… фанатики.
Голосок дрожал, она не справлялась с нахлынувшим на неё.
- Доченька, прости!
Я бросилась в её направлении и, упав на колени возле кресла, прижала к себе это дорогое для меня существо; поцелуями осушала слёзы.
- Ну зачем, зачем мы его купили, зачем я так сказала. Как же тебе тяжело. Прости меня, прошу.
Она горько плакала, обнимая меня за шею. Крепко. Очень. Девочка была вся пронизана болью, звон которой был слышен без слов. Я была для неё островком, не позволяя утонуть в потоках отчаяния. На какую-то секунду мне казалось, ничто из моих утешительных слов и ласковых прикосновений не остановит это. Но всё когда-нибудь заканчивается, и ещё одна ночь в большой спальне на третьем этаже нашего нового жилища была для нас полна откровений на русском языке.
В темноте мы говорили о том, что не решались друг другу рассказать при свете дня. Воспоминания для неё всплывали будто всполохами в сознании. И такое чувство, что они были совсем не одного человека.
- Любовь моя, мы вместе навсегда. Я не дам тебя в обиду никому, рассказывай мне всё. Хорошо? Не о такой жизни я для нас мечтала. Меня вполне бы устроила усадьба бабушки Алекс в Подмосковье. И ты бы никогда не столкнулась с этими местами, и твоя память дремала бы, наверное, а после и вовсе подстроилась под новые события твоей жизни. Но все эти документы, что приехали за нами вслед из России в Шотландию - чужие грехи и тайны. Они опасны. Мы финансово обеспечены – это важно. Давай попробуем не мечтать о многом, твои воспоминания использовать только нам на благо, давай попробуем просто жить.
- Давай.
Её тёплое дыхание совсем рядом и кудрявая головка у меня на плече.
- Матушка, тебе замуж надо. Балом до сих правят мужчины.
- Нет, дорогая. Миром правят деньги, а их мы собрались ещё немного заработать, ведь испанское золото шестнадцатого века привлечёт слишком много внимания к нам. Давай не будем нарушать наши планы.
Я тихо пела ей колыбельную из передачи для малышей двадцать первого века.
И всё же мечтала…
О спокойной жизни для нас с дочерью.
***
Не буду вас утомлять рассказами о генеральной уборке жилых комнат в доме, которые мы выделили для собственных нужд и старых турецких коврах, которые мужчины сушили и выколачивали от пыли и вековой грязи на улице. А после сворачивали и относили на хранение. В цокольном этаже, сухих полуподвальных помещений дома были кладовые и удобные хранилища, оборудована прачечная и большая сауна, отдельно господская и для служащих.