Девочка, подняв грациозным движением голову, смотрела в окно. Они встретились взглядом.
- Ваша дочь, миледи. Она удивительное создание.
Всё это время его сестра молчала, и будто изваянием сидела в кресле. Мне казалось, что она наконец-то выполнила предначертанное ей и уже готова отправиться в путешествие. Ей очень важно было покинуть имение, оно будто тянуло из неё жизнь.
- Вы находите, виконт? Мне леди Анна-Мария кажется обычным ребёнком.
- Отнюдь она бесстрашна и совсем не капризна. Наблюдательна и общительна, но в то же время молчунья и себе на уме, и вовсе на вас непохожа. Хотя бы тем, что она прекрасно держится в седле.
- Так бывает, что непохожа, - я улыбалась. – Но с седлом вы явно погорячились. Девочка была привязана к вам и всю дорогу спала. Она совсем ещё малютка.
Он будто не слышал меня.
- А ещё, мне кажется, она нас изучает, и вы совершенно её недооцениваете.
- Она просто ребёнок, а вы милорд, слишком любящий её дедушка. Я хочу взглянуть на перечень имущества и опись всего, что принадлежит семье.
Все последующие месяцы мы с Дарьей Алексеевной будто погрузились в Средние века.
Изучали, читали, считали и вновь изучали, поражаясь многому.
Легенды рода…, на их фоне приключение в Муроме с документами князя Николая казались просто мелкой игрой воображения.
О которой, впрочем, сразу как поправил здоровье, князь не забыл завести разговор.
То, что мы не любили друг друга это, ещё мягко было сказано. Понимая, что могу сорваться в любой момент, я избегала любого контакта с мужчиной, который пока мог передвигаться только с костылём. Но в то утро Настенька не вышла к завтраку, сказавшись больной. Вся эта ситуация выматывала живущих в имении и услышав из его комнат на первом этаже:
- Госпожа баронесса…
Я решила попытаться привести отношения с родственником хоть к какому-то общему, устраивающему нас обоих знаменателю.
Закрыв плотно дверь его покоев, прошла в небольшой зал, а затем отчего-то очень стремительно в кабинет. Он стоял. Это доставляло ему трудности, но уже не вечную боль.
- Как ваше самочувствие, князь?
- С каждым днём, на самый короткий отрезок времени всё лучше и лучше. Самое удивительное, что я это чувствую. Рана практически увеличилась вдвое, но она заживает. Шов не беспокоит. Не ожидал от вас с Дарьей Алексеевной столь явного вмешательства в мою плоть, не ожидал если, честно. Теперь верю всему, что нам рассказывали о госпитале в Новгородской губернии в России во время нашествия французов. Верю.
Его тёмные глаза следили за мной. Мы были очень похожи с ним внешне. Но внутри, он словно застыл, замер от пережитого и вымораживал вместе с этим всех, как мне казалось, в том числе и меня. Он был словно хождением по грани, где тёмные силы души боролись с силой света. И этим светом несомненно для него были Анастасия Владимировна и сын Сашенька.
А я боялась его как ангела, что готов был на своих крыльях принести то неведомое, что коснулось его когда-то и он смог оставить своих мать и жену; бросить их просто на выживание.
«… мы так похожи внешне, но внутри он как будто скрывает чуждое и беспощадное, о котором я даже не подозреваю. Оно называется безысходностью. Он может заставить меня заглянуть в самое глубокое и тёмное ущелье его существования, раскрыть свои недостатки и страхи, чтобы найти в этой тьме ещё немного света».
Я не хотела его откровений, не хотела этих поисков.
Именно в таких случаях говорят, что у меня своих проблем предостаточно.
Его взгляд, он будто мучительно шептал в ответ, что понимает меня. Но просит любить его таким, со всеми недостатками и ошибками из прошлого.
«-… Оленька, как тяжело растить мужчину из маленького чуда, что оказалось у тебя на руках после долгих мучений. Ведь ты мать, ты поймёшь меня».
Бабушка, она не говорила напрямую, только косвенно. Пыталась оправдать. Его.
«-…он может оступиться, ошибиться. Взорвать весь мир вокруг себя, наделав неисправимого ввязаться в дуэли и интриги. Но кто сказал, что мужчина не чувствует боли? Ведь он живой и прежде всего человек, а вовсе не бог. Уверяю, ему также нужна поддержка. Он не рождён быть нерушимой стеной для женщины. Только вдвоём они станут этой стеной. Он клянёт себя за ошибки, иногда вовсе не желая жить. Пойми это, душа моя. Разве же он не имеет права на ещё один шанс»?