Он нарочито медленно оглядел ее обнаженное тело, задержавшись на груди и темном треугольнике между ног. Сара неудержимо покраснела под этим словно бы поглощающим, вбирающим в себя взглядом и, задыхаясь, попыталась вырваться.
– Мне следовало бы помнить, что ты не умеешь проигрывать! Сначала в теннис, потом сейчас…
– Но кто из нас проигравший, а кто победитель? – осведомился Марко пренебрежительно, а сам не переставая поглаживал то место на руке, где лихорадочно бился пульс. – Хочешь узнать?
– Думаю… – Сара постаралась унять дрожь в голосе. – Возможно, стоит на сегодня объявить ничью и… разойтись по своим комнатам. И перестань выкручивать мне руки, больно же, говорю!
– Говоришь, – подтвердил он задумчиво, явно наслаждаясь ее бесплодными попытками освободиться. – Кажется, это еще одно обещание, которое ты обманом заставила меня дать? Что я не причиню тебе боли? Признаться, не припоминаю.
– Отвяжись! – прошипела Сара. – Я не поклонница садомазохизма, не то что, по-видимому, ты!
– А если бы и так, неужели меня остановило бы твое жалкое нытье? По-моему, ты не хуже меня сознаешь, что еще немного, и ты уже не сможешь обходиться без всего, что я стану делать с этим стройным разгоряченным телом!
И снова эти искры, похожие на язычки пламени, вспыхнувшие в черных глазах, как последние огоньки под прогоревшими углями. Опасный симптом, понятный даже неискушенной Саре.
– Нет!
Единственное резкое слово, как удар ножа, брошенное ему в лицо! Ах, если бы оно могло ранить его, оставить неизгладимый шрам! Будь у нее в этот момент настоящий кинжал, она не задумываясь бы вонзила его в мускулистое тело человека, который способен так легко ее одолеть!
– Нет! Все, что бы вы ни делали, не вызовет во мне желания!
Ее глаза влажно блестели, полные непролитых слез отчаяния, так похожего на ненависть. Из горла вырвался нервный высокий смешок, напоминавший звон бьющегося стекла.
– Потому что… потому что, даже если ты возьмешь меня силой и сумеешь распалить, я просто закрою глаза, чтобы представлять на твоем месте кого-нибудь другого – любого мужчину, кроме тебя! Понятно? До сих пор я сама выбирала себе любовников, синьор герцог, а вы не в моем вкусе! Надеюсь, я достаточно ясно выразилась?
За неожиданным взрывом последовала зловещая тишина, и даже дыхания, кажется, не было слышно. Противники не могли оторвать друг от друга глаз. Взгляд Марко стал неумолимым, как острый клинок; других видимых перемен она в нем не обнаружила. Почему он ничего не скажет? Не шелохнется? Сгорая от стыда, она ощущала, как бешено бьется сердце. Только бы он не заметил! Не понял, как она трусит.
– Ты, кажется, не расслышал? – переспросила Сара, боясь, что вот-вот сорвется голос.
– Отчего же. Мы достаточно близко друг от друга, так что совершенно нет необходимости кричать.
Как он вежлив. Слишком учтив. Сара подавила неудержимое желание отступить.
– Ты просто блистала красноречием и… завидной откровенностью. Должен сказать также, что редко встречал таких искренних стервоз, из тех, кого в Америке называют динамистками! Сгораешь от страсти, но стоит мужчине поддаться на удочку, тут же становишься холоднее айсберга! Прирожденная шлюха!
Кровь прихлынула к щекам Сары. Разум подсказывал, что пришел час поставить Марко на место. Сражаться любым оружием, иначе герцог унизит и сломит ее – разве не это он пытается сейчас проделать, бросая ей в лицо подобные обвинения, наблюдая за реакцией с ледяной улыбочкой, так напоминающей гримасу. Он назвал ее шлюхой. Снова.
– Будь я действительно тем, кем вы меня считаете, поверьте, синьор, вы не могли бы купить меня ни за какие деньги. Уверяю вас, я готова отдаться даром любому, кто приглянется, даже если это последний мусорщик!
– Я начинаю думать, что в этом безупречном теле, принесшем тебе столь сомнительную славу, кроются все омерзительные пороки, присущие лишь женщинам! Перечислить?
– Больше я ничего не желаю слушать! Убирайся и оставь меня в покое!
Однако он неумолимо продолжал, не обращая внимания на ее вопли:
– У тебя слишком пылкий нрав и змеиный язык, и потому всякий любовник, которого ты вздумаешь удержать больше чем на две ночи, не задумываясь уйдет к другой, настоящей, живой и теплой. Расчетливая, насквозь лживая, лицемерная, маленькая…
– А ты не что иное… как напыщенный осел! Льешь на меня помои, рассматриваешь через грязное увеличительное стекло с видом праведника, а сам все время…