— Мадлен, вы прекрасно угостили нас когда-то вкуснейшим обедом. За нами долг: я приглашаю вас сегодня к нам на ужин, — Костюшко перевёл взгляд на ординарца, — который Томаш собирается состряпать из своего улова.
Мадлен опять улыбнулась. Она как будто специально медлила с ответом, заставляя волноваться полураздетого полковника.
«А вдруг она откажется? — с тревогой думал он. — И опять мы может разойтись в этом бурном жизненном море и теперь уже никогда не встретиться... А если это судьба?..»
Мадлен сразу ничего не ответила на приглашение и сделала попытку пройти между мужчинами. Потом, обернувшись к ним и озорно сверкнув своими карими глазами, она сказала звонким голосом:
— Ну, если только в качестве возврата долга, то вечером ждите, приду.
И Мадлен ушла, покачивая бёдрами и придерживая на голове корзинку с бельём. А полковник Костюшко ещё долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за ближайшими деревьями.
— Ну, так я пошёл, — промолвил Томаш, наблюдая за своим командиром. Он видел, что с Костюшко что-то происходит, и простой своей натурой понимал, с чем, а вернее, с кем было связано его душевное волнение. Горячая кровь бурлила в теле полковника и красными пятнами проявилась в этот момент на его лице.
Мадлен сдержала своё слово и на закате дня постучала в двери дома, где проживал Костюшко с Томашем и Гриппи.
— Заходите, открыто, — громко пригласил войти девушку хозяин.
Осторожно закрыв за собой двери, Мадлен вошла внутрь и остановилась на пороге, привыкая к полумраку комнаты и к обстановке, которая её окружала.
Комната, как и весь дом, была скромно обставлена, но в ней было всё самое необходимое, что требовалось жильцу для отдыха и быта, которому Костюшко уделял совсем мало времени. Две кровати, платяной шкаф, три стула и стол, стоящий посреди комнаты, — вот и вся спартанская обстановка, которой довольствовался полковник. А большего ему и не требовалось, так как с утра до вечера он был в разъездах, посещая различные участки строительства. Контролируя ход работ, раздавая указания, Костюшко часто обедал при солдатской кухне либо, если выпадало время и случай, с офицерами какого-нибудь полка.
— А где же Томаш? — спросила Мадлен, увидев накрытый для ужина стол и не обнаружив того, кто это сделал.
— У моего ординарца вдруг появились неотложные дела, и он просил начинать ужин без него, — ответил Костюшко, прекрасно понимая, что Мадлен что-то подобное и ожидала. — Прошу, присаживайтесь, — предложил хозяин гостье и пододвинул к ней стул.
Мадлен медленно присела за стол. На нём уже стояла бутылка с вином и две кружки, а на большой медной тарелке лежала запечённая рыба непонятно какого вида. Хлеб грубого помола и какие-то овощи лежали здесь же, но на другой, деревянной тарелке.
— Так как я отпустил Томаша и слугу на все четыре стороны, разрешите я заменю их и весь вечер буду вам прислуживать, — попробовал пошутить Костюшко, присаживаясь напротив девушки и разливая вино в кружки.
Мадлен молча взяла кружку и внимательно посмотрела на полковника, склонив свою прелестную голову набок. От этого взгляда у него по телу побежали мурашки. А Мадлен, догадываясь своей женской интуицией, что сидящий напротив неё мужчина чувствует себя неловко, улыбнулась. Она понимала, что Костюшко не знает, как себя с ней вести, и решила помочь ему в таком щепетильном деле, как ухаживание за дамой.
— А давайте выпьем за нас, — предложила она тост. — За то, что провидению было так угодно свести нас снова вместе на берегу реки.
Хозяин и гостья подняли кружки и выпили. Костюшко неловко положил кусок рыбы в тарелку девушке, но сам к еде не притронулся, а продолжал смотреть на Мадлен. Он лихорадочно обдумывал своё дальнейшее поведение в сложившейся ситуации. С одной стороны, он офицер, шляхтич, джентльмен, с другой — он просто мужчина, человек, а всё человеческое ему не чуждо. Костюшко боялся показаться девушке грубым и при этом хотел обладать ею. Однако природная культура и отсутствие большого опыта в подобных свиданиях приводили его в замешательство перед этой красавицей.
— А почему вы не зажгли свечи? Ведь скоро совсем стемнеет, — тихо спросила Мадлен, как бы побуждая этого нерешительного мужчину к каким-то действиям.
Костюшко вскочил со стула и бросился к камину, который ещё хранил в себе остатки горящих углей. Он подпалил фитиль одной свечи и от неё дал жизнь всем трём светильникам, развешанным на стене дома.