Наконец, на закате дня Костюшко с Томашем прибыли в город и остановились в новой небольшой, но аккуратной гостинице. Покрытый дорожной пылью, Костюшко не хотел ехать сразу в дом к Вашингтону, хотя ранее главнокомандующий предлагал ему и его ординарцу ночлег. Костюшко прибыл в Филадельфию к другу, чтобы встретиться с ним и принять окончательное решение, над которым он размышлял в последнее время.
Война между колониями и метрополией закончилась, Мадлен исчезла из его жизни, судя по всему, навсегда, а Костюшко всё чаще задавал себе вопрос: «А что же дальше?». Карьера политика его не интересовала, а в армии он стал тем, кем хотел когда-то стать. Правда, он продолжал заниматься своим делом, курируя строительство цитаделей и других оборонительных укреплений на новых границах Соединённых Штатов, но такая служба ему не приносила радости и удовлетворения, как это было раньше.
У него было генеральское жалованье и участок земли в штате Огайо, который ему выделил в собственность Конгресс за его заслуги, но жизнь фермера и землевладельца его уже не прельщала. «Что делать и как жить дальше?» — задавал себе вопрос Костюшко всё чаще и чаще и не находил на него ответа.
После переживаний, связанных с исчезновением Мадлен, он стал замкнутым и неразговорчивым. Если до этого случая Костюшко его подчинённые считали строгим, но справедливым командиром, то теперь его строгость в выполнении его приказаний проявлялась настолько, что между собой офицеры и солдаты иногда поругивали генерала. Однако чувство уважения к его качествам командира и специалиста своего дела оставалось.
Томаш с Гриппи старались не тревожить Костюшко по пустякам и пытались в чём-нибудь угодить ему, поднять настроение, но чаще всего их попытки им не замечались либо он на них никак не реагировал. В буднях повседневной службы с раннего утра до позднего вечера Костюшко старался отвлечься от воспоминаний о Мадлен, о Людовике, о смерти, которую он видел постоянно во время этой долгой войны. А в короткие часы забытья в его снах всё чаще стали появляться картины детства, стала сниться мать, и Костюшко воспринял свои сновидения как знак свыше.
Однажды во время очередной инспекции, которую генерал Костюшко проводил в одном из гарнизонов в Северной Каролине, он встретил молодого волонтёра-поляка, который год назад приплыл в Америку в поисках лучшей жизни. Однако не найдя себе пристанища на огромных территориях Нового Света, он решил записаться добровольцем в армию и успел уже поучаствовать в войне с индейцами. Случайно узнав в молодом белобрысом солдате своего земляка, Костюшко, к удивлению многих офицеров, целый час беседовал с ним, выспрашивая о далёкой родине. Вскоре Костюшко закончил проверку и оставил этот гарнизон, но разговор с солдатом он ещё часто вспоминал, как будто встретился с родным человеком, которого не видел долгие годы.
Может, именно с этого момента у Костюшко закралась мысль о возвращении домой, на родину. Однако он прекрасно понимал, что там его не будут встречать как генерала, а, вероятнее всего, ему придётся добиваться места в армии Речи Посполитой, как это было до его побега. Но он же всё-таки генерал, хотя и американской армии! И у него на родине, наверно, ещё остались друзья.
Однажды вечером Томаш вошёл в комнату, которая служила Костюшко и его ординарцу одновременно и спальней, и столовой. Картина, которая предстала перед ним, не была привычной для их походной жизни, что вызвало у него удивление и в то же время ожидание каких-то перемен. Костюшко стоял на коленях и горячо молился на икону Божьей Матери, которую они привезли из Польши в год побега и которая постоянно висела в углу комнаты. При этом генерал даже не повернулся в сторону своего ординарца, хотя прекрасно слышал, как тот вошёл в комнату. Никогда ранее Томаш не замечал за Костюшко такого активного проявления веры: обычно обращение к иконе ограничивалось крестным знамением при уходе из комнаты или по приходу домой. Но чтобы так, стоя на коленях!..