— Что-то случилось?
— Мне матросы сказали, что скоро прибудем в Лориан. Прикажете собирать вещи?
Костюшко задумался. Вот и всё, заканчивается плавание, и их ждёт новая жизнь в новых условиях, новые события и новые люди. Кто они, какие они? Кто их встретит? А ведь кто-то и не примет... Да, судьба... Она опять делает крутой поворот, а что ждёт их за этим поворотом?
— Завтра с утра начинай собираться. Делать тебе всё равно больше нечего.
Ещё долго они стояли рядом в молчании на палубе, любуясь светом заходящего солнца, выделяясь своими фигурами на фоне вечернего горизонта. Каждый думал о своём, надеясь на лучшее, вспоминая прошлое, мечтая о будущем, даже не догадываясь, какие сложные жизненные пути их ещё ждут впереди.
Часть третья
ВОЗВРАЩЕНИЕ
I
роехав в дорогом почтовом дилижансе по военным дорогам Францию и всю Германию, Костюшко с Томашем добрались до Познани, где и остановились в приличной гостинице в центре города. Рано утром после отдыха и лёгкого завтрака Костюшко обратился к хозяину гостиницы с просьбой найти для него какой-нибудь дилижанс или почтовую карету, на которой путешественники из далёкой Америки смогли бы добраться до Варшавы. Добродушный хозяин, которому понравился этот американский генерал своей щедростью, постарался выполнить его просьбу. На территории Польши почти не было почтовых карет и дилижансов наподобие того, на котором приехал в город Костюшко. Однако хозяин гостиницы всё-таки нашёл для него огромную немецкую коляску-брике, представляющую собой допотопный тяжёлый экипаж. Запряжённый четвёркой огромных лошадей макленбургской породы, он целенаправленно двигался в сторону Варшавы и делал вёрст по пятьдесят-шестьдесят в сутки. В этой коляске в полном молчании сидели четыре человека, рассматривающих лежащие вдоль дороги окрестности или незаметно (как им казалось) наблюдающих за своими попутчиками. Одна из пассажирок, светская дама лет тридцати, одетая в дорогое красивое платье, ехала в сопровождении молодой служанки. Она постоянно махала веером, спасаясь от жары, и с интересом рассматривала странного немолодого офицера, одетого в военный мундир непонятной ей армии. Офицер был симпатичным, гладковыбритым и почему-то безусым.
Военный также ехал в сопровождении своего слуги, который с интересом посматривал на служанку и нагло подмигивал девушке, если встречался с ней взглядом. У служанки при этом щёки покрывались ярким румянцем, и она с притворным возмущением посматривала на серьёзную хозяйку. Дама всё замечала, но упорно хранила молчание, соблюдая светские приличия, при которых представительница слабого пола не начинала первой разговор с незнакомыми мужчинами.
А офицер как будто и не замечал перед собой двух пассажирок и на протяжении долгого пути больше осматривал места, которые они проезжали. Во время коротких остановок на постоялых дворах или в деревнях, где кучер менял лошадей, офицер постоянно с кем-то разговаривал, включая холопов, по-прежнему игнорируя своих соседок по экипажу. Такое поведение офицера возмущало даму и как женщину, на которую не обращают внимания, и как пани, которая не опускается так низко, чтобы просто болтать с дворовыми слугами.
Стояла жаркая летняя погода, и после полудня стало настолько душно, что кучер останавливал экипаж чаще, чтобы пассажиры и лошади могли немного отдохнуть в тени деревьев. На одной из таких остановок Костюшко, чтобы хоть как-то нарушить молчаливую поездку, наконец-то галантно представился даме и обратился к ней с вопросом:
— Не подскажет ли мне любезная пани, где можно остановиться в Варшаве для отдыха?
Женщина, довольная тем, что теперь она сможет поговорить с этим неразговорчивым офицером, повернулась к нему и неожиданно мило улыбнулась.
— Вам следует остановиться в центре города, — пояснила она. — Рядом с ратушей лучшая гостиница в Варшаве.
Впоследствии, уже в дороге, Костюшко «разговорился» и задал ещё пару вопросов, и дама с именем покойной российской императрицы Елизаветы с большим удовольствием посвятила его во все последние светские новости. Она так увлеклась рассказами, что Тадеуш почти не спрашивал её, а лишь всё время слушал. Казалось, что пани Елизавета «накапливала» всю дорогу темы для своего монолога, и теперь её невозможно было остановить.